Гасан Гусейнов: "Три слова, или Как подобраться к общей памяти о 1917?"

Гасан Гусейнов: "Три слова, или Как подобраться к общей памяти о 1917?"
23.10.2017

Гасан Гусейнов: "Три слова, или Как подобраться к общей памяти о 1917?"



#россия_открытая_для_детства (#russia_open_for_childhood)






Не хватало еще, чтобы английская писательница начала 19 века и французский философ середины 20-го объясняли нам, святым портяночникам, отчего у нас не наблюдается общей памяти о революции 1917 года? На смену православию-самодержавию-народности приходили мир-труд-май, партийность и беспощадность! С какой такой формулой отважатся сунуться к нам западные хлюпики?

Начну с легкомысленного. В моем дневнике есть два анекдота об Октябрьской революции. Первый датирован 1967 годом. Столичный житель приезжает в Тбилиси, спускается в Рачинский духан в Сололаки, знакомится с завсегдатаем этого заведения, и тот его, наконец, в середине застолья спрашивает: «Слушай, дорогой, у вас там, в России, пятьдесят лет назад какая-то заварушка серьезная была. Так чем она закончилась?» Тогда, в 1967 году, когда широко отмечаемое 50-летие революции обозначило и конец «оттепели», это вызывало смех.

Другой анекдот — на десять лет старше. К 60-летию Великого Октября ученые воскресили Ленина, но тот куда-то пропадает, а тут еще со своего постамента на площади сходит Дзержинский и начинает ломиться в ту самую дверь, которую полсотни лет спустя подожжет акционист Павленский. У железного Феликса в чугунной руке — записка от Лукича: «Феликс Эдмундович, надо все начинать с начала. Выезжаю в Швейцарию!»

В среде, где предположительно возникли эти анекдоты, очевидно, еще всерьез относились к «заварушке, случившейся в 1917 году». Но как описать то, что произойдет в последующие полвека, отчего теперь так трудно найти следы так называемой коллективной исторической памяти о тех событиях? До общезначимого ли согласия в отношении пятнадцатилетнего отрезка русской истории между 1905 и 1920?
В самом конце 18-го — начале 19 века в Англии жила молодая писательница Джейн Остин. Ее, возможно, величайший роман под названием «Гордость и предубеждение» много лет пролежал в столе, прежде чем выйти в 1813 году. Вокруг Англии — и в Америке, и в Европе — рушился так называемый старый мир. Понятное дело, тогдашний старый мир. Все бурлило и в начавшей разваливаться империи, и на континенте. А Остин пишет о частной жизни.

Романтический иронический экзистенциализм погрузил читателя в такие тонкости переживаний частной жизни, что смог заслонить несколько поколений от любой текущей политической социальности. Или почти любой.
Это вот островное осознание абсолютной ценности частной жизни долго не давалось литературе на евразийских просторах. У нас в Евразии, куда ни повернись, даже самые гениальные писатели, владевшие техникой передачи тайн человеческой души, проваливались в социальную морализаторскую публицистику.
Абсолютно чуждая советскому человеку книга Остин появилась в нескольких переводах через полтораста лет — сначала на излете оттепели в середине 1960-х, потом еще, потом — в виде фильма, но все это было уже с опозданием на русскую классику и на советскую власть.

Общественная среда, которая восприняла эту книгу как сигнал из далекого прошлого, должна была породить вопрос о чужой, чуждой «заварушке 1917 года», и уйти к себе, уйти в себя, сбежать с торжественного собрания, посвященного юбилею Октября.

Еще одно нерусское свойство этой книги — ее автор, скажем сейчас политически корректнее, — авторка. Женщина. Женщина. Женщина. Та самая, которой, согласно опросам, две трети текущего населения России отказывают в политической субъектности — в готовности управлять государством. Пусть, говорят, будет отсталым, лишь бы — своим.

Комично, но мертвый основатель советского государства в этом отношении куда современнее действующего руководства постсоветской России: еще живы три поколения, помнившие, как им в школе рассказывали о лозунге Ленина — «каждая кухарка может управлять государством!» Нет, не пустили кухарку. От Сталина до Ельцина проходили в портянках гражданской войны. Гордость и презрение мужланов мешают читать великие книги, написанные британскими, американскими, французскими женщинами.

В советской России их книги оставались уделом ужайшего слоя читателей журнала «Иностранная литература». Но вот проскочила пятая часть XXI века, а и своих русских писательниц — от Лидии Гинзбург до Надежды Мандельштам, от Людмилы Петрушевской до Людмилы Улицкой, от Татьяны Толстой до Ирины Емельяновой — критические читательские массы зачислили, не прочитав, в «женскую прозу». Она нарисовалась в мутном общественном сознании россиян, ведомых охранниками и телеведущими, в общем вагоне второго эшелона.

До революций ли тут, с сорванной паранджой, с правом женщины на достоинство, на образование и распоряжение собой, просто — на частную жизнь? Да и с какой стати какая-то книга может тут кого-то задеть? Не ндравится? Проваливай в Гейропу!

Роман Сартра «Тошнота» вышел в 1938 году, а по-русски появился только по миновании советской власти. То, что на протяжении жизни трех поколений бывших советских людей было принесено в жертву Великой октябрьской социалистической революции, — святость частной жизни людей и в социуме, и в своем праве на свободу от социума, в романе Сартра дано как переживание тотального одиночества. Его качает на борту корабля под названием Бувиль, Грязноводск.

Кстати сказать, мне кажется ошибкой считать, что прототипом города-героя книги является Гавр, а не историческая Лютеция (букв. Грязноводск), т. е. Париж. Это тот самый кораблик на гербе некогда революционного города, на борту которого одинокий матрос и страдает своей La Nausée, морской болезнью. Сартр, правда, писал роман «Меланхолия», и свое название он получил от издателя — Гастона Галлимара.
Ключевое слово, столь удачно вырванное из текста посторонним, стало и философской меткой всего двадцатого века, которую не давали, мешали разглядеть людям на русском языке.

Советская цензура не велела распространять пессимизм, позаботившись о выращивании трех поколений бесчувственных идиотов, ценящих свои эмоции выше человеческих жизней.

В романе Сартра поиск смысла истории пересекается с поиском смысла личной, индивидуальной жизни в траекториях двух персонажей — Ожье, который читает все книги по алфавиту, чтобы набраться мудрости, но доходит только до буквы «Л», да и вообще в конце книги оказывается педофилом, вроде нашего Антона Макаренки, — и главного героя — Рокантена, пишущего бесконечный роман.

Сартр начал писать свой роман в революционном Берлине, куда приехал изучать философию феноменолога Гуссерля. Тот факт, что следов этого внешнего обстоятельства мы в книге не увидим, сам по себе является иллюстрацией важности и плодотворности именно философского учения Гуссерля для экзистенциалиста Сартра. Французский писатель и философ словно воплощает в сюжетной, пусть и вяло развивающейся, прозе механизм феноменологической редукции Гуссерля. Что будет, если, не теряя любопытства к постижению смысла существования, воздержаться от фактичности, или своеобразного совершенства, вот этой вот вашей национал-социалистической революции, от все более странных и страшных социальных отношений?

А будет — тошнота. Останется только эта реакция пищевода на меланхолию. Неужели чему-то могут научить читателя в России похотливый посетитель библиотеки, стремящийся к мудрости, и скептик Рокантен, пишущий свой исторический роман?

Могут. Приятию одиночества, асоциальности, отложенности от народа и социума. Каждый ведь знает и сам, как абсурден поиск смысла того, что вот-вот кончится без следа, но придать этому интеллектуальному и психическому факту самооценки статус центральной темы философии — да нешто ж это возможно? Да и полезно ли?

Сейчас, когда обществу уже можно было бы иметь достоинство (честь, гордость, pride) и без приступов тошноты осмыслить недавнюю историю своей страны, на месте осевого события русской жизни образовалось грандиозное зияние. Как разглядеть в темноте этой пасти, наделены ли люди в этой стране тем, что можно назвать исторической памятью? И не несет ли в себе сама эта память ответ на вопрос, в комической форме заданный в год 60-летия Октября: «Уезжаю в Швейцарию: надо все начинать с начала».

Со всей откровенностью назвав три слова, прозвучавшие некогда вне всякой связи с отмечаемыми событиями 1917 года, — гордость, предубеждение и тошнота, — я должен признаться, что их взаимодействие в романах, написанных с интервалом в полтораста лет в Англии и во Франции, — это только мое личное объяснение того, почему днем с огнем не сыщешь в России ни общей памяти о революции 1917 года, ни даже желания искать по ее поводу согласия.

Ища согласия по делу о русских революциях 1917 года, перечитать Джейн Остин и Жан-Поля Сартра? Ну да, им ведь тоже нужен был толчок для преодоления гордости, предубеждения и тошноты.


______________________________________

Гасан Гусейнов

опубликовано на сайте RFI 22-10-2017


← Назад к списку новостей