Венедикт Ерофеев: "Вальпургиева ночь, или "Шаги командора" (фрагмент)

Венедикт Ерофеев: "Вальпургиева ночь, или "Шаги командора" (фрагмент)
25.10.2017

Венедикт Ерофеев: "Вальпургиева ночь, или "Шаги командора" (фрагмент)

#россия_открытая_для_детства (#russia_open_for_childhood)


         *   *   *   *

Доктор . Ваша фамилия, больной?

Гуревич . Гуревич.

Доктор . Значит Гуревич. А чем вы можете подтвердить, что вы Гуревич, а не… Документы какие‑нибудь есть при себе?

Гуревич . Никаких документов, я их не люблю. Рене Декарт говорил, что…

Доктор  (поправляет очки). Имя‑отчество?

Гуревич . Кого? Декарта?

Доктор . Нет‑нет, больной, ваше имя‑отчество!…

Гуревич . Лев Исаакович.

Доктор  (из‑под очков, в сторону очкастой Люси). Отметьте.

Люси . Что отметить, простите?

Доктор . Все! Все отметить!… Родители живы?…

Гуревич . Живы.

Доктор . Интересно, как их зовут.

Гуревич . Исаак Гуревич. Маму – Розалия Павловна…

Доктор . Она тоже Гуревич?

Гуревич . Да. Но она русская.

Доктор . И кого вы больше любите, маму или папу? Это для медицины совсем немаловажно.

Гуревич . Больше все‑таки папу. Когда мы с ним переплывали Геллеспонт…

Доктор  (очкастой Люси). Отметьте у себя. Больше любит папу‑еврея, чем русскую маму… А зачем вас понесло на Геллеспонт? Ведь это, если мне не изменяют познания в географии, еще не наша территория…

Гуревич . Ну, это как сказать. Вся территория – наша. Вернее, будет нашей.

Доктор . А… очень широк, этот Геллеспонт?

Гуревич . Несколько Босфоров.

Доктор . Это вы что же – расстояние измеряете в босфорах? Вам повезло, больной, вашим соседом по палате будет человек: он измеряет время тумбочками и табуретками. Вы с ним споетесь. Так что же такое Босфор?

Гуревич . Ничего нет проще. Даже вы поймете. Когда я по утрам выхожу из дому и иду за бормотухой, то путь мой до магазина занимает ровно шестьсот семьдесят моих шагов,– а по Брокгаузу это точная ширина Босфора.

Доктор . Пока все ясно. И часто вы вот так прогуливаетесь?

Гуревич . Когда как. Другие чаще. Но я, в отличие от них, без всякого форсу и забубенности. Я – только когда печален…

Доктор . А на какие средства вы… каждый день переходили этот ваш Босфор? Это очень важно…

Гуревич . Так ведь мне все равно, какая работа – массовый сев гречихи и проса… или наоборот… Сейчас я состою в хозмагазине, в должности татарина.

Доктор . И сколько вам платят?

Гуревич . Мне платят ровно столько, сколько моя Родина сочтет нужным. А если б мне показалось мало, ну, я надулся бы, например, и Родина догнала бы меня и спросила: «Лева, тебе этого мало? Может быть, немножко добавить?» Я бы сказал: «Все хорошо, отвяжись, Родина, у тебя у самой ни хрена нету».

Доктор  (из соображений авантажности). Я понял, что вы больше вольный мореплаватель, а не татарин из хозмага. Встаньте. Сдвиньте ноги. Зажмурьте глаза. Протяните руки вперед.

Гуревич  (делает то, что ему предлагают). Я могу сесть?

Доктор . Можете, можете. Довольно. Нам уже по существу все понятно… Кстати, какое сегодня число на дворе? Год? Месяц?

Гуревич . Какая разница?… Да и все это для России мелковато – дни, тысячелетия…

Доктор . Понятно. Скажите, больной: случаются ли у вас какие‑нибудь наваждения, иллюзии, химеры, потусторонние голоса?…

Гуревич . Вот этим обрадовать вас не могу – не случалось. Но…

Доктор . Что все‑таки «но»?…

Гуревич . Да вот я о химерах… Ну, для ради чего, например, я изъездил весь свет, пересекал все куэнь‑луни, взбирался на вершины Кон‑Тики – и узнал из всего этого только одно: в городе Архангельске пустую винную посуду сдавать на улице Розы Люксембург!

Доктор . А еще какие странности?

Гуревич . Очень много. Допустим, является желание, чтобы небо было в одних Волопасах. Чтобы никаких других созвездий. И чтобы меня – под этими Волопасами – лишили бы чего‑нибудь: чего‑нибудь существенного, но не самого дорогого.
 
Доктор и медсестры нервничают. За их спинами безмятежно прогуливается Боренька‑Мордоворот.
 
(Продолжает) Но что мне до Волопасов и Плеяд, когда я стал замечать в себе вот какую странность: я обнаружил, что, подняв левую ногу, я не могу одновременно поднять и правую. Я поделился моим недоумением с князем Голициным…
 
Доктор делает знак левым глазом – с тем, чтобы Люси записывала. Она лениво наклоняет конопатое личико.
 
…и вот мы с ним пили, пили, пили… чтобы привести головы в ясность… И я спросил его шепотом – не потревожить бы кого, да и кого, собственно было тревожить, мы же были одни, кроме нас никого… так вот, значит, я, чтоб никого не потревожить, спросил его шепотом: а почему у меня часы идут в обратную сторону? А он всмотрелся в меня, в часы, а потом говорит: «Да по тебе не заметно, да и выпил вроде немного… но только и у меня пошли в обратную».

Доктор . Пить вам вредно, Лев Исаакыч…

Гуревич . Будто я этого не понимаю. Говорить мне это сейчас – все равно, положим, что сказать венецианскому мавру, только что потрясенному содеянным, – сказать, что сдавление дыхательного горла и трахеи может вызвать паралич дыхательного центра вследствие асфиксии.

Доктор . Достаточно, по‑моему… Значит, с князем Голициным… А с виконтами, графьями, маркизами – не приходилось водку хлестать?…

Гуревич . Еще как приходилось. Мне, например, звонит граф Толстой…

Доктор . Лев?

Гуревич . Да отчего же непременно Лев? Если граф – то непременно Лев! Я вот тоже Лев, а ничуть не граф. Мне звонит правнук Льва и говорит, что у него на столе две бутылки имбирной, а на закусь ничего нет, кроме двух анекдотов о Чапае…

Доктор . И он далеко живет, этот граф Толстой?

Гуревич . Совсем недалеко. Метро «Новокузнецкая», а там совсем рядом. Если вы давно не пили имбирной…

Доктор . А как вам Жозеф де Местр? Виконт де Бражелон? Вы бы их пригласили под забор, шлепнуть из горла… этой… как вы ее называете… бормотухи?

Гуревич . Охотно. Но чтоб под этим забором были заросли бересклета.
Охотно. Но чтоб под этим забором были заросли бересклета. И неплохо бы анемоны… Но ведь ходят слухи, они все уже эмигрировали…

Доктор . Анемоны?

Гуревич . Добро бы только анемоны. А то ведь и бражелоны, и жозефы, и крокусы. Все‑все бегут. А зачем бегут? А куда бегут? Мне, например, здесь очень нравится. Если что не нравится – так это запрет на скитальчество. И… неуважение к Слову. А во всем остальном…

Доктор  (полномочный тон его переходит в чрезвычайный). Ну а если с нашей Родиной стрясется беда? Ведь ни для кого не секрет, что наши недруги живут одной только мыслью: дестабилизировать нас, а уж потом окончательно… Вы меня понимаете? Мы с вами говорим не о пустяках. (Обращаясь к Тамарочке) Сколько у нас в России народностей, языков, племен?

Тамарочка . А хрен их знает… Полтыщи есть наверняка.

Доктор . Вот видите: полтыщи. И как вы думаете, больной, в случае обстоятельств – перед лицом противника,– какое племя окажется самым ненадежным? Вы человек грамотный, знаете толк в бересклетах и анемонах и знаете, что они от нас почему‑то убегают… И вот гроза разразилась – в каком вы строю, Лев Исаакович?

Гуревич . Вообще‑то я противник всякой войны. Война портит солдат, разрушает шеренгу и пачкает мундиры. Великий князь Константин Павлович… Но это ничего не значит. Как только моя Отчизна окажется на грани катастрофы…

Доктор  (в сторону Люси). Запишите это тоже.

Гуревич . Как только моя Отчизна окажется на грани катастрофы, когда она скажет: «Лева! Брось пить, вставай и выходи из небытия» – тогда…
 
Оживление в зале. Стук каблучков справа – и в приемный покой стремительно, но без суеты вплывает медсестра Натали . Глаза занимают почти половину улыбчатой физиономии. Ямка на щеке. Волосы на затылке, совершенно черные, скреплены немыслимой заколкой. Все отдает славянским покоем, но и Андалузией тоже.
 
Доктор . Вы очень кстати, Наталья Алексеевна.
 
Обычный обмен приветствиями между дамами и все такое. Натали усаживается рядом с Люси.
 
Натали . Новичок… Гуревич?!… Сколько лет, сколько…

Доктор . Мы уже по существу заканчиваем беседу с больным. Не отвлекать внимания, Наталья Алексеевна, и никаких сепаратностей… Осталось выяснить только несколько обстоятельств – и в палату…

Гуревич  (воодушевленный присутствием Натали, продолжает). Мы говорили об Отчизне и катастрофе. Итак, я люблю Россию, она занимает шестую часть моей души. Теперь, наверно, уже немножко побольше…
 
Смех в зале.
 
Каждый наш нормальный гражданин должен быть отважным воином, точно так же, как всякая нормальная моча должна быть светлоянтарного цвета. (Вдохновенно цитирует из Хераскова.)
 
"Готовы защищать отечество любезно,
Мы рады с целою вселенной воевать".
 
Но только вот такое соображение сдерживает меня: за такую Родину, такую Родину я, нравственно плюгавый хмырь, просто недостоин сражаться.


_________________________________


Венедикт Ерофеев


читайте полный текст книги Венедикт Ерофеев. Вальпургиева ночь, или "Шаги командора"



← Назад к списку новостей