Лев Троцкий: "Семья, молодежь, культура" (Глава 7 книги "Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?"

«Дагестан. Мы открыты для Детства» (воззвание)


"PORTAL21": "Мы переходим на новый уровень нашей деятельности"


Информационно - аналитическая группа "Portal21"


_____________________________________________________________________



Лев Троцкий: "Семья, молодежь, культура" (Глава 7 книги "Преданная революция:  Что такое СССР и куда он идет?"

Лев Троцкий: "Семья, молодежь, культура" (Глава 7 книги "Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?"

          Семейный термидор.


Октябрьская революция честно выполнила обязательства по отношению к женщине. Молодая власть не только дала ей все политические и юридические права, наравне с мужчиной, но, что еще важнее, сделала все, что могла, и во всяком случае - неизмеримо больше, чем какая-либо другая власть, чтоб действительно открыть ей доступ ко всем видам хозяйственной и культурной работы. Однако, самая смелая революция, как и "всемогущий" британский парламент, не может превратить женщину в мужчину или, лучше сказать, не может разделить между ними поровну ношу беременности, родов, кормления и воспитания детей.
Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый "семейный очаг", т.е. то архаическое, затхлое и косное учреждение, в котором женщина трудящихся классов отбывает каторжные работы с детских лет и до смерти. Место семьи, как замкнуто мелкого предприятия, должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания: родильные дома, ясли, детские сады, школы, общественные столовые, общественные прачечные, амбулатории, больницы, санатории, спортивные организации, кино, театры и проч. Полное поглощение хозяйственных функций семьи учреждениями социалистического общества, связывающего солидарностью и взаимной заботой все поколения, должно было принести женщине, и тем самым - любящей чете, действительное освобождение от тысячелетних оков. Доколе эта задача задач не разрешена, 40 миллионов советских семей остаются, в подавляющем большинстве своем, гнездами средневековья, женской кабалы и истерии, повседневных детских унижений, женских и детских суеверий. Никакие иллюзии на этот счет недопустимы. Именно поэтому последовательные изменения постановки вопроса о семье в СССР наилучше характеризуют действительную природу советского общества и эволюцию его правящего слоя.
Взять старую семью штурмом не удалось. Не потому, что не хватило доброй воли. И не потому, что семья так прочно держалась в сердцах. Наоборот, после короткого периода недоверия к государству, его яслям, детским садам и подобным учреждениям, работницы, а за ними и передовые крестьянки оценили неизмеримые преимущества коллективного ухода за детьми, как и обобществления всего семейного хозяйства. К несчастью, общество оказалось слишком бедно и мало культурно. Планам и намерениям коммунистической партии не отвечали реальные ресурсы государства. Семью нельзя "отменить": ее надо заменить. Действительное освобождение женщины неосуществимо на фундаменте "обобщенной нужды". Опыт скоро обнаружил эту суровую истину, которую Маркс формулировал за 80 лет до того.
В голодные годы рабочие везде, где могли, отчасти и семьи их, кормились в заводских и иных общественных столовых, и этот факт официально расценивался, как переход к социалистическим формам быта. Нет надобности снова останавливаться на особенностях отдельных периодов: военного коммунизма, НЭПа, первой пятилетки. Факт таков, что с момента отмены карточной системы в 1935 г. все лучше поставленные рабочие начали возвращаться к домашнему столу. Было бы неправильно расценивать это отступление, как осуждение социалистической системы, которая вовсе и не подвергалась испытанию. Но тем более уничтожающую оценку дали рабочие и их жены "общественному питанию", организованному бюрократией. Тот же самый вывод приходится распространить на общественные прачечные, где больше расхищают и портят белье, чем стирают его. Назад к семейному очагу! Но домашний стол и домашняя стирка, которые теперь полустыдливо рекламируются ораторами и журналистами, означают возвращение рабочих жен к горшкам и корытам, т.е. к старому рабству. Вряд ли резолюция Коминтерна о "полной и бесповоротной победе социализма в СССР" звучит очень убедительно для женщины предместья!
Деревенская семья, связанная не только с домашним, но и с сельским хозяйством, несравненно устойчивее и консервативнее городской. Только малочисленные, и, по общему правилу, худосочные сельско-хозяйственные коммуны вводили у себя в первый период общественное питание и ясли. Коллективизация, как возвещалось вначале, должна была произвести решительный переворот и в сфере семьи: не даром же у крестьян экспроприировались не только коровы, но и куры. В сообщениях о триумфальном шествии общественного питания в деревне недостатка, во всяком случае, не было. Но когда началось отступление, реальность сразу выступила из-под пены хвастовства. С колхоза крестьянин получает, по общему правилу, только хлеб для себя и корм для скота. Мясо, молочные продукты и овощи доставляются почти целиком приусадебными участками. А раз важнейшие жизненные продукты добываются изолированными усилиями семьи, не может быть и речи об общественном питании. Так карликовые хозяйства, создавая новую основу для домашнего очага, ложатся на женщину двойной ношей.
Число постоянных мест в яслях в 1932 г. составляло всего на всего 600.000; сезонных мест, только на время полевых работ, - около 4 миллионов. В 1935 г. числилось около 5,6 миллионов ясельных коек, но постоянные составляли по прежнему лишь незначительную часть общего числа. К тому же существующие ясли, даже в Москве, Ленинграде и других центрах, не удовлетворяют, по общему правилу, самым невзыскательным требованиям. "Ясли, в которых ребенок чувствует себя хуже, чем дома - не ясли, а плохой приют", жалуется руководящая советская газета. Не мудрено, если лучше поставленные рабочие семьи избегают яслей. А для основной массы трудящихся число даже этих "плохих приютов" слишком ничтожно. В самое последнее время ЦИК вынес постановление о том, чтобы подкидышей и сирот сдавать на воспитание в частные руки: в виде своего высшего органа, бюрократическое государство признало таким образом свою несостоятельность в отношении важнейшей социалистической функции. Число детей, охватываемых детскими садами поднялось за пятилетие 1930-1935 с 370.000 до 1.181.000. Поражает незначительностью цифра 1930 г.! Но и цифра 1935 г. кажется каплей в море советских семейств. Дальнейшее расследование показало бы с несомненностью, что главная и, во всяком случае, лучшая часть этих детских садов приходится на семьи администрации, технического персонала, стахановцев и пр.
Тот же ЦИК вынужден был недавно открыто засвидетельствовать, что "решение о ликвидации беспризорности и безнадзорности детей осуществляется слабо". Что скрывается за этим бесстрастным признанием? Только случайно мы узнаем из печатаемых мелким шрифтом газетных заметок, что в Москве более тысячи детей находятся в "чрезвычайно тяжелых семейно-бытовых условиях"; что в так называемых детских домах столицы имеется около 1.500 подростков, которые не имеют никуда доступа и предоставлены улице; что за два осенних месяца 1935 года в Москве и Ленинграде "привлечены к ответственности 7.500 родителей, оставляющих своих детей без надзора". Какую пользу принесли судебные привлечения? Сколько тысяч родителей избегли этой участи? Сколько детей, находящихся в "чрезвычайно-тяжелых условиях", осталось неучтено? Чем чрезвычайно-тяжелые условия отличаются от просто тяжелых? Вот вопросы, которые остаются без ответа. Огромные размеры детской беспризорности, не только явной и открытой, но и замаскированной, являются прямым результатом великого социального кризиса, в течение которого старая семья продолжает распадаться гораздо скорее, чем новые учреждения оказываются способными заменить ее.
Из тех же случайных газетных заметок, из эпизодов уголовной хроники читатель может узнать о существовании в СССР проституции, т.е. предельной деградации женщины в интересах мужчины, который способен платить. Осенью прошлого года "Известия" неожиданно сообщили, например, об аресте в Москве "до 1.000 женщин, тайно торгующих собою на улицах пролетарской столицы". Среди арестованных оказались: 177 работниц, 92 служащих, 5 студенток и т.д. Что гнало их на тротуар? Недостаточный заработок, нужда, необходимость "подработать на платье, на туфли". Тщетно пытались бы мы узнать хоть приблизительные размеры социального зла. Целомудренная бюрократия приказывает статистике молчать. Но именно вынужденное молчание безошибочно свидетельствует о многочисленности "класса" советских проституток. Здесь дело, по самому существу своему, не может идти об "остатках прошлого": проститутки рекрутируются из молодых поколений. Ни одному разумному человеку не придет, разумеется, в голову ставить эту язву, столь же старую, как цивилизация, в особую вину советскому режиму. Но непростительно, при наличии проституции, говорить о торжестве социализма. Газеты утверждают, правда, - поскольку им вообще разрешено касаться этой щекотливой темы, - что "проституция уменьшается"; возможно, что это действительно так по сравнению с годами голода и распада (1931-1933). Но происшедшее после того восстановление денежных отношений, устраняя всякие натуральные виды кормления, неизбежно ведет к новому возрастанию проституции, как и беспризорности детей. Где есть привилегированные, там есть и парии.
Массовая беспризорность детей есть, несомненно, самый безошибочный и самый трагический признак тяжелого положения матери. На этот счет даже оптимистическая Правда вынуждена подчас делать горькие признания. "Рождение ребенка является для многих женщин серьезной угрозой их положению"... Именно поэтому революционная власть принесла женщине право на аборт, которое в условиях нужды и семейного гнета есть одно из ее важнейших гражданских, политических и культурных прав, что бы на этот счет ни говорили евнухи и старые девы обоего пола. Однако, и это, само по себе мрачное право женщины при фактическом социальном неравенстве превращается в привилегию. Отдельные проникающие в печать сведения о практике абортов имеют поистине потрясающий характер. Так, через одну только сельскую лечебницу в одном из районов Урала прошло в 1935 г. "195 изуродованных бабками женщин", в том числе 33 работницы, 28 служащих, 65 колхозниц, 58 домохозяек и проч. Уральский район отличается от большинства других районов только тем, что сведения о нем попали в печать. Сколько же женщин уродуется ежегодно на всем протяжении Союза?...
Обнаружив свою неспособность обслужить женщин, вынужденных прибегать к вытравлению плода, необходимой медицинской помощью и гигиенической обстановкой, государство резко меняет курс и становится на путь запрещений. Как и в других случаях, бюрократия превращает нужду в добродетель. Один из членов высшего советского суда, Сольц, специалист по вопросам брака, обосновывает предстоящее запрещение абортов тем, что в социалистическом обществе, где нет безработицы и пр. и пр., женщина не имеет права отказываться от "радостей материнства". Философия попа, который обладает в придачу властью жандарма. Только что мы слышали от центрального органа правящей партии, что рождение ребенка является для многих женщин, вернее было бы сказать, для подавляющего большинства, "угрозой их положению". Только что мы слышали от верховного советского учреждения: "ликвидация беспризорности и безнадзорности осуществляется слабо", что несомненно означает новый рост беспризорности. Но вот высокий советский судья возвещает нам, что в стране, где "весело жить", аборты должны караться тюрьмою, - точь-в-точь, как и в капиталистических странах, где жить грустно. Заранее ясно, что в СССР, как и на Западе, в лапы тюремщика будут попадаться главным образом работницы, прислуги, крестьянки, которым трудно утаить шило в мешке. Что касается "наших женщин", предъявляющих спрос на хорошие духи и другие приятные вещи, то они будут по-прежнему делать, что найдут нужным, под самым носом у благожелательной юстиции. "Нам нужны люди", дополняет себя Сольц, закрыв глаза на беспризорных. "Тогда потрудитесь рожать их сами", могли бы ответить высокому судье миллионы трудящихся женщин, если б бюрократия не запечатала их уста печатью молчания. Эти господа, видимо, окончательно забыли, что социализм должен устранить причины, толкающие женщину на выкидыш, а не принуждать ее к "радостям материнства" при помощи подлого полицейского вмешательства в самую интимную для каждой женщины сферу.
Законопроект о запрещении абортов был поставлен на так называемое всенародное обсуждение. Даже сквозь частое сито советской печати прорвалось наружу не мало горьких жалоб и сдавленных протестов. Обсуждение было так же внезапно прекращено, как и объявлено. 27 июня ЦИК превратил постыдный законопроект в трижды постыдный закон. Даже кое-кто из присяжных адвокатов бюрократии смутился. Луи Фишер объявил законодательный акт чем то вроде прискорбного недоразумения. На самом деле новый закон против женщин, с изъятиями для дам, представляет собою закономерный плод термидорианской реакции!
Торжественная реабилитация семьи, происходящая одновременно - какое провиденциальное совпадение! - с реабилитацией рубля, порождена материальной и культурной несостоятельностью государства. Вместо того, чтобы открыто сказать: мы оказались еще слишком нищи и невежественны для создания социалистических отношений между людьми, эту задачу осуществят наши дети и внуки, - вожди заставляют не только склеивать заново черепки разбитой семьи, но и считать ее, под страхом лишения огня и воды, священной ячейкой победоносного социализма. Трудно измерить глазом размах отступления!
Все и вся втянуты в новый курс: законодатель и беллетрист, суд и милиция, газета и школьная кафедра. Когда наивный и честный комсомолец отваживается написать в свою газету: "Вы лучше занялись бы разрешением задачи: как выйти женщине из тисков семьи", он получает в ответ пару увесистых тумаков и - умолкает. Азбука коммунизма объявлена "левацким загибом". Тупые и черствые предрассудки малокультурного мещанства возрождены под именем новой морали. А что происходит в повседневной жизни, во всех углах и закоулках необъятной страны? Печать лишь в ничтожной доле отражает глубину термидорианской реакции в области семейного вопроса.
Так как благородная страсть проповедничества растет вместе с ростом пороков, то седьмая заповедь приобретает в правящем слое большую популярность. Советским моралистам приходится лишь слегка обновлять фразеологию. Открыт поход против слишком частых и легких разводов. Творческая мысль законодателя уже изобрела такую "социалистическую" меру, как взимание денежной платы при регистрации развода и повышение ее при повторных разводах. Недаром мы отметили выше, что возрождение семьи идет рука об руку с повышением воспитательной роли рубля. Налог несомненно затруднит регистрацию для тех, кому трудно платить. Для верхов плата, надо надеяться, не представит препятствий. К тому же люди, располагающие хорошими квартирами, автомобилями и другими благами, устраивают свои личные дела без излишней огласки, следовательно и без регистрации. Ведь только на социальном дне проституция носит тяжелый и унизительный характер, - на верхах советского общества, где власть сочетается с комфортом, проституция принимает элегантные формы маленьких взаимных услуг и даже обличье "социалистической семьи". От Сосновского мы слышали уже о важности "автомобильно-гаремного фактора" в перерождении правящего слоя.
Лирические, академические и прочие "друзья Советского Союза" имеют глаза для того, чтобы ничего не видеть. Тем временем брачно-семейное законодательство Октябрьской революции, некогда предмет ее законной гордости, переделывается и калечится путем широких заимствований из законодательной сокровищницы буржуазных стран. Как бы для того, чтоб запечатлеть измену издевательством, те самые доводы, какие приводились раньше в пользу безусловной свободы разводов и абортов - "освобождение женщины", "защита прав личности", "охрана материнства", - повторяются ныне в пользу их ограничения или полного запрета.
Отступление не только принимает формы отвратительного ханжества, но и по существу заходит неизмеримо дальше, чем того требует железная необходимость хозяйства. К объективным причинам, вызывающим возврат к таким буржуазным нормам, как выплата алиментов, присоединяется социальный интерес правящего слоя в углублении буржуазного права. Самым повелительным мотивом нынешнего культа семьи является, несомненно, потребность бюрократии в устойчивой иерархии отношений и в дисциплинировании молодежи посредством 40 миллионов опорных пунктов авторитета и власти.
Когда жива была еще надежда сосредоточить воспитание новых поколений в руках государства, власть не только не заботилась о поддержании авторитета "старших", в частности отца с матерью, но наоборот, стремилась, как можно больше отделить детей от семьи, чтоб оградить их тем от традиций косного быта. Еще совсем недавно, в течение первой пятилетки, школа и комсомол широко пользовались детьми для разоблачения, устыжения, вообще "перевоспитания" пьянствующего отца или религиозной матери; с каким успехом - вопрос особый. Во всяком случае этот метод означал потрясение родительского авторитета в самых его основах. Ныне и в этой немаловажной области произошел крутой поворот: наряду с седьмой пятая заповедь полностью восстановлена в правах, правда, еще без ссылки на бога; но и французская школа обходится без этого атрибута, что не мешает ей с успехом насаждать консерватизм и рутину.
Забота об авторитете старших повела уже, впрочем, к изменению политики в отношении религии. Отрицание бога, его помощников и его чудес являлось наиболее острым клином из всех, какие революционная власть вгоняла между детьми и отцами. Обгоняя рост культуры, серьезной пропаганды и научного воспитания, борьба с церковью, под руководством людей типа Ярославского, вырождалась нередко в бутафорию и в озорство. Ныне штурм небес, как и штурм семьи, приостановлен. Озабоченная репутацией своей солидности бюрократия приказала молодым безбожникам сдать боевые доспехи и засесть за книжки. По отношению к религии устанавливается постепенно режим иронического нейтралитета. Но это только первый этап. Не трудно было бы предсказать второй и третий, если б ход событий зависел только от предержащих властей.
Лицемерие господствующих воззрений всегда и везде развивается, как квадрат или куб социальных противоречий: таков, примерно, исторический закон идеологий в переводе на язык математики. Социализм, если он вообще заслуживает этого имени, означает человеческие отношения без корысти, дружбу - без зависти и интриги, любовь - без низменного расчета. Официальная доктрина тем повелительнее объявляет эти идеальные нормы уже осуществленными, чем громче действительность протестует против таких утверждений. "На основе действительного равенства мужчины и женщины - говорит, например, новая программа комсомола, принятая в апреле 1936 г., - создается новая семья, о процветании которой заботится советское государство". Официальный комментарий дополняет программу: "Наша молодежь при выборе друга жизни - жены или мужа, знает только один мотив, одно побуждение - любовь. Буржуазный брак по расчету, из-за денег не существует для нашего подрастающего поколения" ("Правда", 4 апр. 1936 г.). Поскольку речь идет о рядовых рабочем или работнице, это более или менее верно. Но "брак по расчету" сравнительно мало свойствен и рабочим капиталистических стран. Совсем иначе обстоит дело в средних и верхних слоях. Новые социальные группировки автоматически подчиняют себе область личных отношений. Пороки, которые власть и деньги создают вокруг половых отношений, так пышно расцветают в рядах советской бюрократии, как если б она и в этом отношении поставила себе целью перегнать буржуазию Запада.
В полном противоречии с только что приведенным утверждением "Правды", "брак по расчету", как признает в часы случайной или вынужденной откровенности сама советская печать, возродился ныне полностью. Квалификация, заработок, должность, количество ромбов на военном мундире приобретают все большее значение, ибо с этим связаны вопросы о туфлях, о шубе, о квартире, о ванной, и предел всех мечтаний - об автомобиле. Одна лишь борьба за комнату в Москве соединяет и разводит ежегодно не малое число пар. Исключительное значение получил вопрос о родне: полезно иметь тестем военного командира или влиятельного коммуниста, тещей - сестру сановника. Нужно ли этому удивляться? Может ли быть иначе?
Одну из очень драматических глав в большой советской книге составит повесть о разладе и распаде тех советских семей, где муж, в качестве партийца, профессионалиста, военного командира или администратора, рос, развивался и вырабатывал новые вкусы к жизни, а подавленная семьей жена оставалась на старом уровне. Путь двух поколений советской бюрократии усеян трагедиями отставших и отвергнутых жен. То же явление наблюдается ныне в новом поколении. Больше всего грубости и жестокости можно встретить, пожалуй, именно на верхах бюрократии, где очень высокий процент составляют малокультурные выскочки, считающие, что им все позволено. Архивы и мемуары раскроют когда-нибудь прямые уголовные преступления в отношении жен и вообще женщин со стороны недосягаемых для судебной власти проповедников семейной морали и принудительных "радостей материнства".
Нет, советская женщина еще не свободна. Полное равноправие дало до сих пор несравненно большие выгоды женщинам верхних слоев, представительницам бюрократического, технического, педагогического, вообще умственного труда, чем работницам и особенно - крестьянкам. Пока общество не способно взять на себя материальные заботы о семье, женщина-мать может с успехом выполнять общественную функцию лишь при том условии, если к услугам ее имеется белая рабыня: няня, прислуга, кухарка и пр. Из 40 миллионов семейств, составляющих население Советского Союза, 5%, а может быть и 10%, прямо или косвенно строят свой "очаг" на труде домашних рабынь и рабов. Точное число советских прислуг имело бы не меньшее значение для социалистической оценки положения женщин в СССР, чем все советское законодательство, как бы прогрессивно оно ни было. Но именно поэтому статистика скрывает прислуг под именем работниц или "прочих".
Положение матери семейства, почтенной коммунистки, у которой есть кухарка, телефон для заказов в магазинах, автомобиль для разъездов и пр., имеет мало общего с положением работницы, которая вынуждена бегать по лавкам, сама готовить обед и пешком приводить детей из детского сада, если он вообще существует. Никакие социалистические этикетки не скроют этого социального контраста, который не меньше, чем контраст между буржуазной дамой и пролетаркой в любой стране Запада.
Действительно социалистическая семья, с которой общество снимет повседневную обузу невыносимых и унизительных забот, не будет нуждаться ни в какой регламентации, и самое понятие законодательства об абортах или разводе будет для нее звучать не многим лучше, чем воспоминанья о домах терпимости или человеческих жертвоприношениях. Октябрьское законодательство сделало смелый шаг в сторону такой семьи. Экономическая и культурная отсталость вызвала жестокую реакцию. Термидорианское законодательство отступает к буржуазным образцам, прикрывая отступление фальшивыми речами о святости "новой" семьи. Социалистическая несостоятельность и в этом вопросе прикрывается ханжеской респектабельностью.
Есть искренние наблюдатели, которых, особенно в вопросе о детях, потрясает противоречие между высокими принципами и неприглядной действительностью. Один такой факт, как свирепые уголовные кары против беспризорных детей, способен внушить мысль, что социалистическое законодательство в защиту женщины и ребенка - не что иное, как сплошное лицемерие. Есть противоположный род наблюдателей, которых подкупает широта и великодушие замысла, облеченного в форму законов и административных органов; при виде бьющихся в нужде матерей, проституток и беспризорных эти оптимисты говорят себе, что дальнейший рост материального богатства наполнит постепенно социалистические законы плотью и кровью. Не легко решить, какой из двух подходов ошибочнее и вреднее. Не видеть широты и смелости социального плана, значительности первых этапов его выполнения и открывающихся великих возможностей могут только люди, пораженные исторической слепотой. Но нельзя, с другой стороны, не возмущаться пассивным, по существу индифферентным оптимизмом тех, которые закрывают глаза на рост социальных противоречий и утешают себя видами на будущее, ключ от которого они почтительно предлагают оставить в руках бюрократии. Как будто равенство прав женщины и мужчины не превратилось уже в равенство их бесправия перед бюрократией! И как будто в какой-нибудь вещей книге твердо обещано, что советская бюрократия не может принести новый гнет, вместо освобождения.
Как мужчина порабощал женщину; как эксплуататор подчинял себе их обоих; как трудящиеся пробовали ценою крови освободиться от рабства и только сменили одни цепи на другие, - обо всем этом история может рассказать многое; в сущности она не рассказывает ничего другого. Но как действительно освободить ребенка, женщину, человека, на этот счет готовых положительных примеров еще нет. Весь прошлый исторический опыт, насквозь отрицательный, требует от трудящихся прежде всего непримиримого недоверия к привилегированным и бесконтрольным опекунам!



          Борьба с молодежью.


Всякая революционная партия прежде всего находит опору в молодом поколении восходящего класса. Политическое одряхление выражается в утрате способности привлекать под свое знамя молодежь. Повально сходящие со сцены партии буржуазной демократии вынуждены уступать молодежь либо революции, либо фашизму. Большевизм в подполье всегда был партией молодых рабочих. Меньшевики опирались на более солидную и квалифицированную верхушку рабочего класса, весьма кичились этим и глядели на большевиков сверху вниз. Дальнейшие события немилосердно обнаружили им их ошибку: в решающий момент молодежь потянула за собой более зрелые слои и даже стариков.
Революционный переворот дал грандиозный исторический толчок новым советским поколениям, одним ударом оторвав их от консервативных форм быта и раскрыв им ту великую тайну, - первую из тайн диалектики, - что на земле нет ничего неизменного, и что общество делается из пластических материалов. Как глупа теория неизменных расовых типов в свете событий нашей эпохи! Советский Союз представляет грандиозный тигель, в котором переплавляется характер десятков народностей. Мистика "славянской души" отходит, как шлак.
Но толчок, который получили молодые поколения еще не нашел себе выхода в соответственной исторической работе. Правда, молодежь очень деятельна в области хозяйства. В СССР числится 7 миллионов рабочих в возрасте до 23 лет: 3.140 тысяч - в промышленности, 700 т. - на железных дорогах, 700 т. - на стройках. На новых заводах-гигантах молодые рабочие составляют около половины общего числа. В колхозах числится ныне 1.200 т. одних лишь комсомольцев. Сотни тысяч членов комсомола мобилизованы за последние годы на стройки, на лесозаготовки, на угольные шахты, на золотую промышленность, для работ в Арктике, на Сахалине, или на Амуре, где строится новый город Комсомольск. Новое поколение поставляет ударников, отличников, стахановцев, мастеров, низовых администраторов. Молодежь учится, и значительная часть учится прилежно. Не менее, если не более она деятельна в области спорта, в самых его дерзких формах, как парашютизм, или воинственных - как стрелковое дело. Предприимчивые и отважные уходят во всякого рода опасные экспедиции.
"Лучшая часть нашей молодежи, - говорил недавно известный полярный исследователь Шмидт, - стремится работать там, где ее ждут трудности". Так оно несомненно и есть. Но во всех областях пореволюционные поколения еще остаются под опекой. Что делать и как делать, им указывают сверху. Политика, как высшая форма командования, остается целиком в руках так называемой "старой гвардии". И при всех горячих, нередко льстивых речах по адресу молодежи, старики зорко охраняют свою монополию.
Не мысля развития социалистического общества без отмирания государства, т.е. без замены всякого рода полицейщины самоуправлением культурных производителей и потребителей, Энгельс возлагал завершение этой задачи на молодое поколение, "которое вырастет в новых, свободных общественных условиях и окажется в состоянии совершенно выкинуть вон весь этот хлам государственности". Ленин прибавляет от себя: "всякой государственности, в том числе и демократически-республиканской"... Так примерно располагалась в сознании Энгельса и Ленина перспектива построения социалистического общества: поколение, завоевавшее власть, "старая гвардия", начинает работу ликвидации государства; ближайшее поколение завершает ее.
Как же обстоит в действительности? 43% населения СССР родились после Октябрьского переворота. Если возрастной границей взять 23 года, то окажется, что свыше 50%, советского человечества не достигают этой границы. Большая половина населения страны не знает, следовательно, по личным воспоминаниям, никакого другого режима, кроме советского. Но как раз эти новые поколения формируются не в "свободных общественных условиях", как мыслил Энгельс, а под невыносимым и все возрастающим гнетом правящего слоя, того самого, который, согласно официальной фикции, совершил великий переворот. На заводе, в колхозе, в казарме, в университете, в школе, даже в детском саду, если не в яслях, главными доблестями человека объявляются: личная верность вождю и безусловное послушание. Многие педагогические афоризмы и прописи последнего времени могли бы казаться списанными у Геббельса, если б сам он не списал их в значительной мере у сотрудников Сталина.
Школа и общественная жизнь учащихся насквозь проникнуты формализмом и лицемерием. Дети научились проводить бесчисленные удушливо скучные собрания, с неизбежным почетным президиумом, со славословием в честь дорогих вождей и заранее размеченными благонравными прениями, в которых, совершенно как и у взрослых, говорится одно, а думается другое. Самые невинные кружки школьников, пытающихся создать оазисы в пустыне казенщины, вызывают свирепые репрессии. Через свою агентуру ГПУ вносит ужасающий разврат доносов и предательств в так называемую "социалистическую" школу. Более вдумчивые педагоги и детские писатели, несмотря на принудительный оптимизм, не могут подчас скрыть своего ужаса пред лицом этого мертвящего школьную среду духа принуждения, фальши и скуки.
Не имея в своем прошлом опыта классовой борьбы и революции, новые поколения могли бы созреть для самостоятельного участия в общественной жизни страны только в условиях советской демократии, только при сознательной переработке опыта прошлого и уроков настоящего. Самостоятельный характер, как и самостоятельная мысль не могут развернуться без критики. Между тем в элементарной возможности обмениваться мыслями, ошибаться, проверять и исправлять ошибки, свои и чужие, советской молодежи начисто отказано. Все вопросы, в том числе и ее собственные, решаются за нее. Ей предоставляется только выполнять и петь славу. На каждое слово критики бюрократия отвечает тем, что выворачивает шейные позвонки. Все выдающееся и непокорное в рядах молодежи систематически уничтожается, подавляется или физически истребляется. Этим и объясняется тот факт, что миллионы и миллионы комсомола не выдвинули ни одной крупной фигуры.
Бросаясь в технику, науку, литературу, спорт или шахматы молодежь как бы завоевывает себе шпоры для будущих больших дел. Во всех этих областях она соперничает с плохо подготовленным старшим поколением, кое где догоняет и перегоняет его. Но при каждом прикосновении к политике - обжигает себе пальцы. У нее остаются, таким образом, три возможности: приобщиться к бюрократии и сделать карьеру; молчаливо подчиняясь гнету, уйти в хозяйственную работу, в науку или в свои маленькие личные дела; наконец, спуститься в подполье, чтоб учиться бороться и закаляться для будущего. Путь бюрократической карьеры доступен лишь маленькому меньшинству. На другом полюсе маленькое меньшинство становится в ряды оппозиции. Средняя группа, т.е. преобладающая масса, в свою очередь, крайне неоднородна. Под чугунным прессом в ней происходят хоть и скрытые, но крайне многозначительные процессы, которые во многом определят будущее Советского Союза.
Аскетические тенденции эпохи гражданской войны уступили в период НЭПа место более эпикурейским, чтобы не сказать более жадным настроениям. Первая пятилетка снова стала временем невольного аскетизма, но уже только для масс и молодежи: правящий слой успел прочно окопаться на позициях личного благополучия. Вторая пятилетка несомненно окрашена острой реакцией против аскетизма. Заботы о личном преуспевании захватывают широкие слои населения, особенно молодежи. Факт, однако, таков, что и в новом советском поколении достаток и благополучие доступны только той тонкой прослойке, которой удается подняться над массой и, так или иначе, приобщиться к правящему слою. С своей стороны, бюрократия сознательно выращивает и отбирает аппаратчиков и карьеристов.
"Советской молодежи - уверял на съезде комсомола (апрель 1936 г.) главный докладчик, - не свойственны жажда наживы, мещанская ограниченность, низменный эгоизм". Слова эти звучат явным диссонансом рядом с господствующим ныне лозунгом "зажиточной и красивой жизни", методами сдельщины, премиями и орденами. Социализм не аскетичен; наоборот, глубоко враждебен аскетизму христианства, как и всякой вообще религии, своей привязанностью к этому миру, и только к нему. Но социализм имеет свою градацию земных ценностей. Человеческая личность начинается для него не с заботы о зажиточной жизни, а, наоборот, с прекращения такой заботы. Однако, перепрыгнуть через свою голову не дано ни одному поколению. Все стахановское движение построено пока что на "низменном эгоизме". Самое мерило успехов: число заработанных брюк и галстуков, свидетельствует именно о "мещанской ограниченности". Пусть даже эта стадия исторически неизбежна; но нужно видеть ее такою, как она есть. Восстановление рыночных отношений открывает несомненную возможность значительного повышения личного благополучия. Широкое стремление советской молодежи в инженеры объясняется не столько заманчивостью социалистического строительства, сколько тем, что инженеры зарабатывают несравненно лучше, чем врачи или учителя. Когда такого рода тенденции складываются в обстановке духовного гнета и идеологической реакции, при сознательном разнуздывании сверху карьеристских инстинктов, то насаждение "социалистической культуры" оказывается сплошь да рядом воспитанием в духе крайнего анти-общественного эгоизма.
И все же было бы грубой клеветой на молодежь изображать ее, как одержимую исключительно или даже преимущественно личными интересами. Нет, в массе своей она великодушна, отзывчива, предприимчива. Карьеризм окрашивает ее только сверху. В глубине живут разнородные, далеко не сложившиеся тенденции, на подоплеке героизма, который еще только ищет применения. Этими настроениями питается в частности новейший советский патриотизм. Он несомненно очень глубок, искренен и динамичен. Но и через патриотизм проходит трещина, отделяющая молодых от стариков.
Здоровым молодым легким невыносимо дышать в атмосфере лицемерия, неотделимого от Термидора, т.е. от реакции, которая еще вынуждена рядиться в одежды революции. Вопиющее несоответствие между социалистическими плакатами и реальной жизнью подрывает доверие к официальным канонам. Значительные прослойки молодежи кичатся пренебрежением к политике, грубостью, разгулом. Во многих случаях, вероятно, в большинстве, индифферентизм и цинизм - только первобытная форма недовольства и затаенного стремления стать на собственные ноги. Исключения из комсомола и партии, аресты и ссылки сотен тысяч молодых "белогвардейцев" и "оппортунистов", с одной стороны, "большевиков-ленинцев", с другой, свидетельствуют, что источники сознательной политической оппозиции, правой и левой, не иссякают; наоборот, за последние год-два они забили с новой силой. Наконец, наиболее нетерпеливые, горячие, неуравновешенные, оскорбленные в своих интересах или чувствах, обращают свои мысли в сторону террористической мести. Таков примерный спектр политических настроений советской молодежи.
История индивидуального террора в СССР ярко отмечает этапы общей эволюции страны. На заре советской власти террористические акты устраивались белыми и эсерами, в атмосфере еще незаконченной гражданской войны. Когда бывшие господствующие классы утратили надежды на реставрацию, исчез и терроризм. Кулацкий террор, отголоски которого наблюдались до самого последнего времени, имел всегда локальный характер и дополнял партизанскую войну против советского режима. Что касается новейшего терроризма, то он не опирается ни на старые господствующие классы ни на кулака. Террористы последнего призыва рекрутируются исключительно из среды советской молодежи, из рядов комсомола и партии, нередко из отпрысков правящего слоя. Совершенно бессильный разрешить те задачи, которые он себе ставит, индивидуальный террор имеет, однако, важнейшее симптоматическое значение, характеризуя остроту противоречия между бюрократией и широкими массами народа, в особенности молодежи.
Все вместе: хозяйственный азарт, парашютизм, полярные экспедиции, демонстративный индифферентизм, "романтика хулиганства", террористические настроения и отдельные акты террора, подготовляет взрыв молодого поколения против нестерпимой опеки стариков. Война могла бы несомненно послужить отдушиной для накопившихся паров недовольства. Но не надолго. Молодежь в короткий срок приобрела бы необходимый боевой закал и столь недостающий ей ныне авторитет. Тем временем репутация большинства "стариков" потерпела бы непоправимый ущерб. В лучшем случае война дала бы бюрократии лишь некоторый мораториум; тем острее встал бы политический конфликт к окончанию войны.
Было бы, конечно, слишком односторонним сводить основную политическую проблему СССР к проблеме поколений. Среди стариков бюрократия числит не мало явных или притаившихся противников, как и среди молодежи есть сотни тысяч законченных аппаратчиков. Но все же, с какой бы стороны ни повелась атака на позиции правящего слоя, слева или справа, атакующие будут вербовать главные свои силы в среде придавленной, политически бесправной и недовольной молодежи. Бюрократия превосходно понимает это. Она вообще обладает изощренной чувствительностью ко всему, что может угрожать ее господствующему положению. Естественно, если она старается заблаговременно консолидировать свои позиции. Главные траншеи и бетонные укрепления возводятся ею при этом как раз против молодого поколения.
В апреле 1936 г., как упоминалось уже, собрался в Кремле X съезд Комсомола. Никто не потрудился, конечно, объяснить, почему, вразрез с уставом, съезд не созывался целых пять лет. Зато очень скоро выяснилось, что тщательно подобранный и просеянный съезд созван на этот раз исключительно для политической экспроприации молодежи: по новому уставу комсомол даже и юридически лишается права участия в общественной жизни страны. Его единственная сфера отныне: просвещение и культурное воспитание. Генеральный секретарь комсомола, по поручению сверху, заявил в докладе: "нам надо... прекратить болтовню о промфинплане, о снижении себестоимости, хозрасчете, севе и прочих других важнейших государственных задачах, как будто мы их решаем". Вся страна могла бы повторить последние слова: "как будто мы их решаем". Наглый окрик: "прекратить болтовню" отнюдь не вызвавший энтузиазма архипокорного съезда, кажется тем более поразительным, что советский закон определяет политическое совершеннолетие в 18 лет, давая с этого возраста юношам и девушкам все избирательные права, тогда как предельный возраст для комсомола, по старому уставу - 23 года, причем фактически целая треть членов организации превышала этот предел. Последний съезд совершил одновременно две реформы: легализовал участие в комсомоле старших возрастов, тем самым повысив число комсомольцев-избирателей, и в то же время лишил организацию в целом права вторгаться в область не только общей политики (об этом вообще не может быть речи), но и текущих вопросов хозяйства. Упразднение старой возрастной границы продиктовано тем, что переход из комсомола в партию, совершавшийся ранее почти автоматически, ныне крайне затруднен. Отнятие последнего остатка политических прав, даже видимости их, вызвано стремлением полностью и окончательно закрепостить комсомол очищенной партией. Обе меры, явно противоречащие одна другой, исходят, тем не менее, из одного и того же источника: страха бюрократии перед молодым поколением.
Докладчики съезда, выполнявшие, по собственным словам, прямые поручения Сталина, - такие предупреждения имели целью заранее исключить самую возможность прений, - объясняли цели реформы с почти поразительной откровенностью: "нам никакой второй партии не нужно". Этот довод обнаружил, что, по мнению правящей верхушки, комсомол, если его не придушить окончательно, грозит превратиться во вторую партию. Как бы для того, чтоб определить ее возможные тенденции, докладчик предупреждающе заявил: "В свое время не кто иной, как Троцкий пытался, демагогически заигрывая с молодежью, привить ей анти-ленинскую, анти-большевистскую мысль о необходимости создания второй партии", и т.д. Историческая справка докладчика заключает в себе анахронизм: на самом деле Троцкий лишь предупреждал "в свое время", что дальнейшая бюрократизация режима неизбежно приведет к разрыву с молодежью и выдвинет опасность второй партии. Но все равно: ход событий, подтвердив предупреждение, тем самым превратил его в программу. Переродившаяся партия сохраняла притягательную силу только для карьеристов. Честных и мыслящих юношей и девушек не может не тошнить от византийского раболепия, от фальшивой риторики, прикрывающей привилегии и произвол, от самохвальства заурядных бюрократов, превозносящих друг друга, от всех этих маршалов, которые не хватают звезд с небес, зато навешивают себе их на разные части тела. Дело идет таким образом уже не об "опасности" второй партии, как 12-13 лет тому назад, а об ее исторической необходимости, как единственной силы, которая способна повести дальше дело Октябрьской революции. Изменение устава комсомола, хотя бы и подкрепленное новыми полицейскими угрозами, не остановит, разумеется, политического возмужания молодежи и не предотвратит ее враждебного столкновения с бюрократией.
В какую сторону повернет молодежь в случае большой политической встряски? Под каким знаменем соберет она свои ряды? Сейчас никто еще не дает уверенного ответа на этот вопрос, и меньше всего сама молодежь. Противоречивые тенденции бороздят ее сознание. В последнем счете самоопределение главной ее массы будет определено историческими событиями мирового значения: войной, новыми успехами фашизма или, наоборот, победой пролетарской революции на Западе. Во всяком случае бюрократии придется убедиться, что эта бесправная молодежь представляет исторический снаряд могущественной разрывной силы.
В 1894 г. русское самодержавие, устами молодого царя Николая II, ответило земцам, робко мечтавшим приобщиться к политической жизни, знаменитыми словами: "бессмысленные мечтания!". В 1936 г. советская бюрократия ответила на смутные пока еще претензии молодого поколения еще более грубым окриком: "перестаньте болтать". Эти слова тоже войдут в историю. Режим Сталина может поплатиться за них не менее тяжко, чем тот режим, который возглавлялся Николаем II.



         Нация и культура.


Национальная политика большевизма, обеспечившая победу Октябрьской революции, помогла Советскому Союзу удержаться и в дальнейшем, несмотря на внутренние центробежные силы и враждебное окружение. Бюрократическое перерождение государства легло на национальную политику тяжелым камнем. Именно по национальному вопросу Ленин собирался дать первый бой бюрократии, и прежде всего Сталину, на XII съезде партии, весною 1923 года. Но прежде, чем собрался съезд, Ленин вышел из строя. Документы, которые он тогда готовил, и сейчас еще остаются под запретом цензуры.
Культурные потребности пробужденных революцией наций нуждаются в самой широкой автономии. В то же время хозяйство может успешно развиваться только при подчинении всех частей Союза общему централистическому плану. Но хозяйство и культура не отделены друг от друга непроницаемыми переборками. Тенденции культурной автономии и хозяйственного централизма естественно вступают поэтому время от времени в конфликт. Однако, противоречие между ними вовсе не является непримиримым. Если для разрешения его нет и не может быть раз и навсегда готовой формулы, то есть зато упругая воля самих заинтересованных масс: только их действительное участие в управлении собственными судьбами может провести на каждом новом этапе необходимую разграничительную черту между законными требованиями хозяйственного централизма и жизненными притязаниями национальных культур. Беда, однако, в том, что воля населения СССР, в лице всех его национальных частей, полностью подменена ныне волей бюрократии, которая подходит и к хозяйству и к культуре под углом зрения удобств управления и специфических интересов правящего слоя.
Правда, в области национальной политики, как и в области хозяйства, советская бюрократия продолжает еще выполнять известную часть прогрессивной работы, хотя и с непомерными накладными расходами. Это относится прежде всего к отсталым национальностям Союза, которые должны по необходимости пройти через более или менее длительный период заимствований, подражаний и ассимиляции готового. Бюрократия пролагает для них мост к элементарным благам буржуазной, отчасти и до-буржуазной культуры. По отношению к ряду областей и народностей советская власть выполняет, в значительной мере, ту историческую работу, которую Петр I и его сподвижники выполнили по отношению к старой Московии, только в большем масштабе и более быстрыми темпами.
В школах Союза преподавание ведется сейчас не менее, как на 80 языках. Для большинства из них приходилось создавать новый алфавит или заменять азиатский, крайне аристократический, более демократическим - латинским. На таком же числе языков издаются газеты, которые впервые приобщают крестьян и пастухов-кочевников к элементарным идеям человеческой культуры. На заброшенных окраинах царской империи поднимается своя промышленность. Старый полуродовой быт разрушается трактором. Наряду с письменностью возникает своя агрономия и медицина. Трудно переоценить значение этой работы поднятия новых человеческих пластов. Не напрасно Маркс говорил, что революция - локомотив истории.
Но и самый мощный локомотив не совершает чудес: он не меняет законов пространства, а лишь ускоряет движение. Самая необходимость знакомить десятки миллионов взрослых людей с азбукой и газетой или с простейшими правилами гигиены показывает, какой большой путь приходится проделать прежде, чем можно будет действительно поставить вопрос новой, социалистической культуры. Пресса сообщает, например, что в Западной Сибири, ойроты, не знавшие ранее, что значит умываться, имеют теперь "во многих селениях бани, куда иногда за 30 километров приезжают мыться". Этот крайний пример взятый на низшем полюсе культуры, ярко освещает, однако, уровень многих других достижений, и не только на отсталых окраинах. Когда глава правительства, для иллюстрации роста культуры, ссылается на то, что в колхозах поднимается спрос на "железные кровати, стенные часы, вязаное белье, свитеры, велосипеды" и проч., то это значит лишь, что зажиточные верхи советской деревни начинают пользоваться теми промышленными изделиями, которые давно вошли в обиход крестьянских масс Запада. Изо дня в день повторяются, в речах и печати, поучения на тему о "культурной социалистической торговле". По существу же дело идет о том, чтоб придать чистый и привлекательный вид государственным магазинам, снабдить их необходимым техническим оборудованием и достаточным ассортиментом товаров, не гноить яблок, прилагать к чулкам нитки для штопанья, наконец, приучать продавцов внимательно и вежливо относиться к покупателю, словом, достигнуть обычных приемов капиталистической торговли. До разрешения этой крайне важной задачи, в которой нет, однако, ни грана социализма, пока еще не близко.
Если оставить на минуту в стороне законы и учреждения, а взять повседневную жизнь основного массива населения, и если не морочить намеренно головы ни себе ни другим, то придется признать, что в нравах и быте советской страны наследство царской и буржуазной России имеют еще неизмеримое преобладание над зародышами социализма. Об этом убедительнее всего говорит само население, которое при малейшем повышении жизненного уровня, с жадностью набрасывается на готовые западные образцы. Молодые советские служащие, нередко и рабочие стараются в одежде и манерах подражать американским инженерам и техникам, с которыми им случилось близко соприкоснуться на заводе. Промышленные или канцелярские работницы пожирают глазами иностранную туристку, чтоб перенять моду и манеры. Счастливица, которой это удается, становится предметом повального подражания. Вместо старой челки, лучше оплачиваемые работницы заводят себе "вечную завивку". Молодежь охотно записывается в "кружки западных танцев". В известном смысле все это - прогресс. Но в нем выражаются пока не преимущества социализма перед капитализмом, а перевес мелкобуржуазной культуры над патриархальностью, города - над деревней, центра - над захолустьем, Запада - над Востоком.
Привилегированные советские слои делают тем временем свои заимствования в более высоких капиталистических сферах, причем законодателями выступают дипломаты, директора трестов, инженеры, которым часто приходится совершать поездки в Европу и Америку. Советская сатира молчит на этот счет, ибо ей начисто запрещено касаться верхних "десяти тысяч". Между тем нельзя, с горечью, не отметить, что высокие эмиссары Советского Союза не сумели проявить перед лицом капиталистической цивилизации ни собственного стиля, ни даже какой-либо самостоятельной черты. Они не нашли в себе достаточной внутренней устойчивости для пренебрежения к внешнему блеску и для соблюдения необходимой дистанции. Главную свою амбицию они полагают обычно в том, чтоб как можно меньше отличаться от наиболее законченных буржуазных снобов. Словом, они чувствуют и держат себя в большинстве не как представители нового мира, а как заурядные выскочки!
Сказать, что Советский Союз проделывает сейчас в основном ту культурную работу, которую передовые страны давно проделали на базисе капитализма, будет, однако, только половина правды. Новые общественные формы совсем не безразличны: они не только открывают отсталой стране возможность достигнуть уровня передовых, но и позволяют ей выполнить эту задачу в гораздо более короткие сроки, чем те, какие понадобились в свое время на Западе. Разгадка ускорения маршрута проста: буржуазные пионеры должны были изобретать свою технику и учиться применять ее в области хозяйства и культуры. Советский Союз берет готовое, в его последних достижениях, и, благодаря обобществленным средствам производства, применяет заимствования не частично и постепенно, а сразу и в гигантских масштабах.
Военные авторитеты прошлого не раз прославляли роль армии, как носителя культуры, в особенности по отношению к крестьянству. Не делая себе иллюзий насчет той специфической "культуры", которую насаждает буржуазный милитаризм, нельзя все же оспорить, что многие прогрессивные навыки вносились в народные массы через армию: недаром же в революционных, особенно крестьянских движениях бывшие солдаты и унтер-офицеры оказывались обычно во главе восставших. Советский режим имеет возможность воздействовать на повседневную жизнь народа не только через армию, но и через весь государственный аппарат и переплетенные с ним аппараты партии, комсомола и профессиональных союзов. Усвоение готовых образцов техники, гигиены, искусства, спорта в несравненно более короткие сроки, чем те, какие требовались для их выработки на родине, обеспечивается государственными формами собственности, политической диктатурой, плановыми методами руководства.
Если б Октябрьская революция не дала ничего, кроме этого ускоренного движения, она была бы исторически оправдана, ибо упадочный буржуазный режим оказался не способен за последнюю четверть века продвинуть серьезно вперед ни одну из отсталых стран ни в одной части света. Однако, русский пролетариат совершал переворот во имя гораздо дальше идущих задач. Как ни придавлен он сейчас политически, но в лучшей своей части он не отказался от коммунистической программы и связанных с нею великих надежд. Бюрократия вынуждена приспособляться к пролетариату, отчасти в самом направлении своей политики, главным образом - в ее истолковании. От того каждый шаг вперед в области хозяйства или быта, независимо от его действительного исторического содержания или его реального значения для жизни масс, провозглашается невиданным, небывалым завоеванием "социалистической культуры". Слов нет, сделать туалетное мыло и зубную щетку достоянием миллионов, которые не знали до вчерашнего дня простейших требований опрятности, есть очень большая культурная работа. Но ни мыло, ни щетка, ни даже духи, которых требуют "наши женщины", не создают еще социалистической культуры, особенно в условиях когда эти жалкие атрибуты цивилизации доступны каким-нибудь 15% населения.
"Переделка людей", о которой так часто говорят в советской печати, действительно идет полным ходом. Но в какой мере это социалистическая переделка? Русский народ не знал в прошлом ни великой религиозной реформации, как немцы, ни великой буржуазной революции, как французы. Из этих двух горнил, если оставить в стороне реформацию-революцию XVII века у британских островитян, вышла на свет буржуазная индивидуальность, очень важная ступень в развитии человеческой личности вообще. Русские революции 1905 и 1917 годов означали по необходимости первое пробуждение индивидуальности в массах, выделение ее из первобытной среды, т.е. выполняли, в сокращенном объеме и ускоренным маршем, воспитательную работу буржуазных реформаций и революций Запада. Однако, задолго до того, как эта работа была, хотя бы вчерне, закончена, русская революция, возникшая на закате капитализма, оказалась переброшена ходом классовой борьбы на социалистические рельсы. Противоречия в области советской культуры только отражают и преломляют выросшие из этого скачка экономические и социальные противоречия. Пробуждение личности, по необходимости, приобретает при этом, в большей или меньшей мере мелкобуржуазный характер, не только в хозяйстве, но и в семейной жизни и в лирике. Носительницей крайнего, подчас разнузданного буржуазного индивидуализма стала сама бюрократия. Допуская и поощряя развитие экономического индивидуализма (сдельщина, приусадебные участки, премии, ордена), она жестоко подавляет в то же время прогрессивные стороны индивидуализма в сфере духовной культуры (критический взгляд, выработка своего мнения, воспитание личного достоинства).
Чем значительнее уровень развития данной национальной группы, или чем выше сфера культурного творчества, чем ближе оно захватывает проблемы общества и личности, тем тяжелее и невыносимее становятся тиски бюрократизма. Не может быть, в самом деле, и речи о своеобразии национальных культур, когда одна и та же дирижерская палочка, вернее, одна и та же полицейская палка, берется регулировать все умственные отправления всех народов Союза. Украинские, белорусские, грузинские или тюркские газеты и книги являются только переводами бюрократических императивов на язык соответственных национальностей. Под именем образцов народного творчества московская печать ежедневно публикует в русских переводах оды премированных национальных поэтов в честь вождей, поистине жалкие вирши, которые отличаются друг от друга только степенями бездарности и сервилизма.
Великорусская культура, страдающая от режима гауптвахты никак не меньше других, живет главным образом за счет старшего поколения, сложившегося еще до революции. Молодежь как бы придавлена чугунной доской. Дело идет, таким образом, не о гнете одной национальности над другой, в собственном смысле слова, а о гнете централизованного полицейского аппарата над культурным развитием всех наций, начиная с великорусской. Нельзя, однако, не обратить внимания на то, что 90% изданий СССР выходит на русском языке. Правда, если этот процент находится в вопиющем противоречии с относительной численностью великорусского населения, то он, пожалуй, более соответствует общему влиянию русской культуры, и по ее самостоятельному весу и по ее роли, как посредницы между отсталыми народами страны и Западом. Не означает ли, при всем том, чрезмерно высокая доля великороссов в издательстве (и не только в нем, конечно) их фактическую великодержавную привилегированность за счет других национальностей Союза? Весьма возможно. Но на этот огромной важности вопрос нельзя ответить с необходимой категоричностью, ибо в жизни он решается не столько сотрудничеством, соревнованием и взаимооплодотворением культур, сколько безапелляционным арбитражем бюрократии. А так как резиденцией власти является Кремль, и периферия вынуждена равняться по центру, то бюрократизм неизбежно принимает великодержавный, русификаторский оттенок, предоставляя другим национальностям единственное бесспорное культурное право: славить арбитра на своем языке.
 
Официальная доктрина культуры меняется в зависимости от хозяйственных зигзагов и административных соображений; но при всех своих поворотах она сохраняет характер абсолютной категоричности. Одновременно с теорией "социализма в отдельной стране" получила официальное признание бывшая до того времени в загоне теория "пролетарской культуры". Противники этой теории ссылались на то, что режим пролетарской диктатуры имеет строго переходный характер; что, в отличие от буржуазии, пролетариат не собирается господствовать в течение ряда исторических эпох; что задача настоящего поколения нового правящего класса сводится прежде всего к ассимиляции всего ценного в буржуазной культуре; что чем больше пролетариат остается пролетариатом, т.е. несет на себе следы вчерашнего угнетения, тем меньше он способен подняться над историческим наследством прошлого; что возможности нового творчества станут по настоящему раскрываться лишь по мере того, как пролетариат будет растворяться в социалистическом обществе. Все это значит, другими словами, что на смену буржуазной культуре должна прийти социалистическая, а не пролетарская.
В полемике против теории лабораторного "пролетарского искусства" автор этих строк писал: "Культура питается соками хозяйства, и нужен материальный избыток, чтобы культура росла, усложнялась и утончалась". Даже самое успешное разрешение элементарных экономических задач "ни в коем случае не означало бы еще полной победы нового исторического принципа: социализма. Только движение вперед, на всенародной основе, научной мысли и развитие нового искусства знаменовали бы, что историческое зерно не только проросло стеблем, но и дало цветок. В этом смысле развитие искусства есть высшая проверка жизненности и значительности каждой эпохи". Эта точка зрения, еще накануне господствовавшая, внезапно провозглашена была в официальной декларации "капитулянтской", продиктованной "неверием" в творческие силы пролетариата. Открывался период Сталина - Бухарина, из которых второй издавна выступал глашатаем "пролетарской культуры", а первый вообще никогда не задумывался над этими вопросами. Оба они считали, во всяком случае, что движение к социализму будет совершаться "черепашьим шагом", и что у пролетариата окажутся в распоряжении десятки лет для создания своей собственной культуры. Что касается характера ее, то идеи теоретиков были так же смутны, как и непритязательны.
Бурные годы первой пятилетки опрокинули черепашью перспективу. Страна уже в 1931 году, накануне жесточайшего голода, "вступила в социализм". Прежде, таким образом, чем официально покровительствуемые писатели, артисты и художники успели создать пролетарское искусство, или хотя бы первые значительные его образцы, правительство возвестило, что пролетариат растворился в бесклассовом обществе. Оставалось примириться с тем фактом, что для создания пролетарской культуры у пролетариата не оказалось самого необходимого условия: времени. Вчерашняя концепция немедленно предается забвению: в порядок дня ставится сразу "социалистическая культура". Выше мы уже познакомились отчасти с ее содержанием.
Духовное творчество требует свободы. Самый замысел коммунизма: подчинить природу технике, а технику - плану и заставить сырую материю давать без отказу все, что нужно человеку, и далеко сверх того, имеет своей высшей целью: освободить окончательно и раз навсегда творческие силы человека от всяких тисков, ограничений и унижающих зависимостей. Личные отношения, наука, искусство не будут знать никакого извне навязанного "плана", ни даже тени принуждения. В какой мере духовное творчество будет индивидуальным или коллективным, будет целиком зависеть от самих творцов.
Другое дело - переходный режим. Диктатура отражает прошлое варварство, а не будущую культуру. Она налагает по необходимости суровые ограничения на все виды деятельности, в том числе и на духовное творчество. Программа революции с самого начала видела в этих ограничениях временное зло и обязывалась, по мере упрочения нового режима, устранять одно за другим все стеснения свободы. Во всяком случае и в наиболее горячие годы гражданской войны вождям революции было ясно, что правительство может, руководясь политическими соображениями, ограничивать свободу творчества, но ни в каком случае не претендовать на роль командира в области науки, литературы и искусства. При довольно "консервативных" личных художественных вкусах, Ленин политически оставался в высшей степени осторожен в вопросах искусства, охотно ссылаясь на свою некомпетентность. Покровительство Луначарского, народного комиссара просвещения и искусств, всяким видам модернизма нередко смущало Ленина, но он ограничивался ироническими замечаниями в частных беседах и оставался крайне далек от мысли превратить свои литературные вкусы в закон. В 1924 г., уже на пороге нового периода, автор этой книги так формулировал отношение государства к различным художественным группировкам и течениям: "ставя над всеми ими категорический критерий: за революцию или против революции, - предоставлять им в области художественного самоопределения полную свободу".
Когда диктатура имела горячую массовую базу под собою и перспективу мирового переворота пред собою, она не боялась опытов, исканий, борьбы школ, ибо понимала, что только на этом пути может быть подготовлена новая культурная эпоха. Народные толщи еще трепетали всеми фибрами и думали вслух впервые за тысячу лет. Все лучшие молодые силы искусства были захвачены за живое. В те первые годы, богатые надеждами и отвагой, созданы были не только наиболее цельные образцы социалистического законодательства, но и лучшие произведения революционной литературы. К тому же времени относится, кстати сказать, и создание замечательных советских фильмов, которые, при бедности технических средств, поразили воображение всего мира свежестью и напряженностью подхода к действительности.
В процессе борьбы против партийной оппозиции, литературные школы оказались одна за другой задушены. Дело шло, впрочем, не об одной литературе. Во всех областях идеологии производилось опустошение, тем более решительно, что на большую половину бессознательное. Нынешний правящий слой считает себя призванным не только политически контролировать духовное творчество, но и предписывать ему пути развития. Безапелляционное командование распространяется в одинаковой мере на концентрационные лагери, агрономию и музыку. Центральный орган партии печатает анонимные директивные статьи, имеющие характер военных приказов, по архитектуре, литературе, драматическому искусству, балету, не говоря уже о философии, естествознании и истории.
Бюрократия суеверно боится того, что не служит ей непосредственно, как и того, что ей непонятно. Когда она требует связи между естествознанием и производством, она - в широких масштабах - права; но когда она повелевает, чтобы исследователи ставили себе только непосредственные практические цели, она грозит закупорить наиболее ценные источники творчества, в том числе - и тех практических открытий, которые чаще всего появляются на непредвиденных путях. Наученные горьким опытом естественники, математики, филологи, военные теоретики избегают широких обобщений - из страха, что какой-нибудь "красный профессор", чаще всего невежественный карьерист, грозно одернет новатора притянутой за волосы цитатой из Ленина и даже из Сталина. Отстаивать в таких случаях свою мысль и свое научное достоинство значит наверняка навлечь на себя репрессии.
Но неизмеримо хуже обстоит дело в области общественных наук. Экономисты, историки, даже статистики, не говоря уже о журналистах, больше всего озабочены тем, как бы хоть косвенно не попасть в противоречие с сегодняшним зигзагом официального курса. О советском хозяйстве, о внутренней и внешней политике можно писать не иначе, как прикрывши тыл и фланги банальностями из речей "вождя" и поставив себе заранее задачей доказать, что все идет именно так, как должно идти, и даже лучше того. Хотя стопроцентный конформизм и освобождает от житейских неприятностей, зато он влечет за собою самую тяжкую из кар: бесплодие.
Несмотря на то, что формально марксизм является в СССР государственной доктриной, за последние 12 лет не появилось ни одного марксистского исследования - ни по экономике, ни по социологии, ни по истории, ни по философии, - которое заслуживало бы внимания или перевода на иностранные языки. Марксистская продукция не выходит за пределы схоластических компиляций, которые пересказывают одни и те же заранее одобренные мысли и перетасовывают старые цитаты, сообразно потребностям административной конъюнктуры. В миллионах экземпляров распространяются по государственным каналам никому не нужные книги и брошюры, сработанные при помощи клейстера, лести и других липких веществ. Марксисты, которые могли бы сказать что-либо ценное и самостоятельное, сидят под замком или вынуждены молчать. И это несмотря на то, что эволюция общественных форм выдвигает на каждом шагу грандиозные научные проблемы!
Поругано и растоптано то, без чего нет теоретической работы: добросовестность. Даже пояснительные замечания к сочинениям Ленина подвергаются в каждом новом издании радикальной переработке под углом зрения личных интересов правящего штаба, - возвеличения "вождей", очернения противников, заметания следов. То же относится к учебникам по истории партии и революции. Факты искажаются, документы скрываются или, наоборот, фабрикуются, репутации создаются или разрушаются. Простое сопоставление последовательных вариантов одной и той же книги за последние 12 лет позволяет безошибочно проследить процесс вырождения мысли и совести правящего слоя.
Не менее губительно действует "тоталитарный" режим на художественную литературу. Борьба направлений и школ сменилась истолкованием воли вождей. Для всех группировок создана общая принудительная организация, своего рода концентрационный лагерь художественного слова. В классики возведены посредственные, но благонамеренные повествователи, как Серафимович или Гладков. Даровитых писателей, которые не умеют достаточно насиловать себя, преследует по пятам свора наставников, вооруженных беззастенчивостью и дюжиной цитат. Выдающиеся художники либо кончают самоубийством, либо ищут материала в глуби времен, либо умолкают. Честные и талантливые книги появляются как бы случайно, вырываясь откуда-то из под спуда, и имеют характер художественной контрабанды.
Жизнь советского искусства - своеобразный мартиролог. После директивной статьи "Правды" против "формализма" начинается эпидемия унизительных покаяний писателей, художников, режиссеров и даже оперных певиц. Все наперерыв отрекаются от собственных прошлых грехов, - на всякий случай, - воздерживаясь, однако, от более точного определения формализма, чтоб не попасть впросак. В конце концов власть вынуждена новым приказом приостановить слишком обильный поток покаяний. Перестраиваются в несколько недель литературные оценки, переделываются учебники, переименовываются улицы и воздвигаются памятники в зависимости от похвального замечания Сталина о поэте Маяковском. Впечатления высоких посетителей от новой оперы немедленно превращаются в музыкальную директиву для композиторов. Секретарь комсомола говорит на совещании писателей: "указания товарища Сталина являются законом для всех", - и все аплодируют, хотя некоторые, вероятно, и сгорают со стыда. Как бы в довершение издевательства над литературой Сталин, который не умеет правильно построить русской фразы, объявлен классиком в области стиля. Есть нечто глубоко трагическое в этой византийщине и полицейщине, несмотря на непроизвольный комизм отдельных ее проявлений!
Официальная формула гласит: культура должна быть социалистической по содержанию, национальной по форме. Однако, насчет содержания социалистической культуры возможны только более или менее счастливые гипотезы. Пересадить ее на недостаточный экономический базис не дано никому. Искусство в неизмеримо меньшей степени, чем наука, способно предвосхищать будущее. Во всяком случае, такие рецепты, как: "изображать строительство будущего", "показывать путь к социализму", "переделывать человека", способны дать творческому воображению не многим больше, чем прейскурант напильников или расписание железных дорог.
Национальная форма искусства отождествляется с его общедоступностью. "Что не нужно народу, - диктует художникам Правда - то не может и иметь эстетического значения". Эта старонародническая формула, снимающая задачу художественного воспитания масс, получает тем более реакционный характер, что право решать, какое искусство нужно народу и какое не нужно, остается за бюрократией: она печатает книги по собственному выбору, она же принудительно продает их, не предоставляя никакого выбора читателю. В конце концов дело сводится для нее к тому, чтоб искусство усвоило себе ее интересы и нашло для них такие формы, которые сделали бы бюрократию привлекательной для народных масс.
Тщетно! Никакая литература не разрешит этой задачи. Сами руководители оказываются вынуждены признать, что "ни первая, ни вторая пятилетка не дали пока новой литературной волны, которая перекрыла бы первую волну, вынесенную из Октября". Это очень мягко сказано. На самом деле, несмотря на отдельные исключения, в истории художественного творчества эпоха Термидора войдет преимущественно как "эпоха" бездарностей, лауреатов и пролаз! 
 

____________________________________


Автор: Лев Троцкий - революционный деятель XX века, идеолог троцкизма — одного из течений марксизма

Возврат к списку