Газимагомед Галбацов. Рассказы (часть вторая)

                                      

                            Мы всегда на шаг впереди! 
                  Откройте "PORTAL21" и войдите в новый МИР -
                          #мир_открытый_для_детства
                             #world_open_for_childhood



МАТЕРИАЛЫ В РАМКАХ НАШИХ ПРОЕКТОВ:

"Россия, открытая для Детства" (первый шаг)

"Обращение к дагестанской общественности" (2015 год)

«Дагестан. Мы открыты для Детства» (воззвание) (2014 год)



ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ:

Газимагомед Галбацов. Рассказы (часть вторая)

Газимагомед Галбацов. Рассказы (часть вторая)

Рассказы:



  1. Душа
  2. И заговорили со мною небеса
  3. И пошел снег
  4. Мысли
  5. Туман
  6. Шайтаны



                 ***************


         

             "Душа"




Я бы не хотел, чтобы в моей могиле было тепло. В моем представлении, в теплой земле труп должен чувствовать определенные неудобства. Я знаю такое место. Там, не говоря о трупе, и живому человеку становится не по себе такая странная теплая земля. Площадка, окруженная густыми зарослями кустарника и деревьями. И теплая...
Впервые я увидел эту площадку из окна автобуса. В селение Цагини дорога ведет прямо через гору; проложить туда дорогу нет никакой возможности. Прежде чем спуститься в село, минут 10-15 можно полюбоваться им сверху, сосчитать дома, поискать глазами дом своего кунака, что я всегда и делаю. На этот раз я попал сюда посреди зимы, когда все кругом однообразно, бело, красиво и свежо от снега. Мой взгляд неожиданно упал на темнеющую округлую площадку ниже села. С высоты горы, да еще из окна автобуса, трудно было в точности определить, большая она или не очень, наверное, на ней разместились бы 3-4, а то и 5 домов. Снег, падающий на эту площадку, тут же таял, и она, темнея в белом зимнем мире, упорно приковывал к себе мой взгляд. Люди в автобусе не могли не видеть площадку, но их она почему-то не интересовала, и меня, прильнувшего к окну, может быть, принимали за ненормального.
Дома у кунака мы поговорили о том, о сем, и я спросил у него про то странное место.
А-а... произнес Шамиль, есть у нас такое место. Душа… Но почему там снег тает, я не знаю... Да, тает… Если хочешь, пойдем туда, сам посмотришь...
Вот и то место, площадка, называемая Душой, окруженная зарослями кустарника. И действительно – снег здесь таял.
По преданию, каждый раз через год это место оживает. А когда оживает, земля теплеет. И тогда подходить к площадке нельзя. Конечно, россказни. Но люди и вправду не испытывают желания приходить сюда. Можно даже сказать, боятся... Соленая земля… И животные обходят это место… И кустарник не дает туда пройти, особенно летом, – Шамиль рассказывал, а я удивлялся его спокойствию, тому, что сам он не удивляется.
– А почему место зовется "Душа"?
– Не знаю. Иногда приезжают люди и тоже спрашивают… Говорят, что снег тает от обилия соли в почве. Но, как бы ни объясняли, мы не любим, проходить через кустарник. Ты, если хочешь, иди ...
Я не захотел. Сказать, что я вздрогнул после его последних слов, будет слишком, но стало как-то не по себе. Из кустарника, ничего не позволяющего разглядеть впереди, поднимались высокие деревья. Вот бы взобраться на одно из них и рассмотреть площадку. Что же там может быть? Ведь я смотрел туда сверху и издали. Ровное, как лист бумаги, место, окруженное кустарником, словно предназначенное под кладбище ...
– Если хочешь, можешь пойти туда, – повторил Шамиль, когда мое молчание затянулось, словно выдавая мне разрешение.
"Будь что будет", - подумал я и сделал шаг к кустам, но дальше не смог продвинуться. Признаюсь: испугался. Показалось, в лицо мне ударил горячий ветер. Январь месяц, везде лежит снег, морозно и - порыв горячего ветра в лицо, который тотчас же и пропал. Что-то внутри подсказываю, что если сделаю еще шаг, то ветер опять ударит в лицо, и я замер.
– Что случилось? - спросил Шамиль,
– Ты ничего не почувствовал?
– Нет… Но что с тобой? Ты побледнел.
– Ветер ударил мне в лицо. Вот из этих кустов. - Я смотрел на Шамиля: он тоже побледнел и, казалось, был готов потерять сознание. - Что случилось, Шамиль?
На обратном пути он рассказал:
– Ты не очень удивляйся… Еще с моим покойным отцом, да простит Аллах ему грехи, мы как-то пришли сюда. Уже не помню, по какой причине. Была зима... - Шамиль замолчал. Он плохой рассказчик: говорит вяло и бесконечно тянет, и слушателю становится скучно. Мы уже приближались к селу, что придало ему смелости, и он продолжал окрепнувшим голосом:
– Когда приблизились к Душе, отец, да простит Аллах ему грехи, вдруг побледнел. Как ты сегодня… У тебя лицо стало таким же. Вот так же побледнел… Когда я спросил, что случилось, он ответил: горячий ветер ударил в лицо… Сказал так же, как и ты. Мне показалось, что ты повторяешь каждое его слово... Ты просил ...
Воздух был до того чистый, что так и вливался в легкие. Ни один звук не раздавался, кроме поскрипывания снега под нашими ногами. Особенно звонко снег скрипел под странными сапогами Шамиля... Да, я забыл сказать, что у Шамиля голубые глаза. Казалось, что он злобно топчет снег, особенно после того, как попросил у меня прощения: возникло ощущение, что он специально впечатывает сапоги глубоко в снег, чтобы они издавали этот неприятный скрип.
– Шамиль, - заговорил я, когда Душа осталась далеко позади, - Шамиль, ты извини, что напоминаю тебе об отце, но хочу спросить: менаду его смертью и посещением вами этого места...
Шамиль понял.
– Нет, никакой связи... Мой отец умер у себя в постели...
Больше до самого дома мы ни о чем не говорили и были похожи на людей, возвращающихся, совершивших какую-нибудь гнусность. Но, открывая ворота, Шамиль сказал, пряча от меня свои голубые глаза:
– Когда мы в тот день вернулись домой, отец, открывая ворота, попросил, чтобы я похоронил его в очень холодном месте, в таком месте, куда бы не проникал ни один солнечный луч... И у меня сейчас нет другого желания, кроме того, чтобы и в моей могиле было холодно...
Странно подействовали на меня эти слова; по телу прошла дрожь. Неизвестно почему, я не решился спросить, где же могила его отца. Но тут же, еще не заходя, домой, попросил:
– Шамиль, как бы это пи было неудобно, хочу еще раз приехать к тебе на месяц... Если можно...
– Ты приедешь, если даже будет неудобно… Я знаю: приедешь. Тебя не оставят мысли о том месте. Ладно, приезжай...
"Не приеду, ноги моей больше не будет", - хотел я сказать, но получилось бы не по-мужски... Уж больно мне не понравился тон Шамиля. А с другой стороны, я и сам чувствовал, что все равно приеду еще, не смогу не приехать. Эта Душа лишила меня покоя. Я сказал Шамилю, что, Аллах даст, я приеду в августе.
– Ага, - ответил он.
Я же вам говорил, что у него голубые глаза. Голубые глаза бывают холодными.

              2

В августе, когда я приехал к Шамилю, то понял, что оказался тут лишним: еще приехали его сестра, которая училась в мединституте в Ростове, и оба младших брата проводили каникулы дома. Словом, дом был полон и если бы я не приехал, за мной никого бы не послали. Конечно, никто и виду не подал, что я здесь лишний, но мне было не по себе.
В то время я учился в художественном училище. Каждое лето наша группа ездила в горы рисовать. Но на этот раз я попросил отпустить меня одного в село Цаниб, обещав к сроку предоставить рисунки. Вот почему мне очень не хотелось возвращаться с пустыми руками. А когда я вспоминал Душу (не знаю, забывал ли я про нее вообще), то приходил в такое состояние, что обвались дом Шамиля или всем селом начни они гнать меня, то и тогда я не в силах был бы уехать отсюда. Душа отняла мой покой. Даже сон видел: площадка была полна детьми, и они, как черви, лазили друг по другу... Словом, уезжать из Цаниба я не собирался. Вдобавок ко всему, Шамиль мне сказал:
– У меня нет времени ходить с тобой, да и другим не до тебя: у каждого дел по горло... Разве что иногда, я сумею уделить тебе внимание. Но пока времени нет. Досталась халтура: в клубе дали стену оформить. - Шамиль тоже художник и тоже учился в нашем училище.
Таким образом, мне была предоставлена полная свобода, а больше я ничего не хотел.
На следующий день, когда я вышел из дома, собираясь идти к Душе, я встретил Патимат, сестру Шамиля.
– Здравствуй...
– Здравствуй...
– Ты идешь рисовать к Душе?
– Не знаю, куда попаду...
– Не ходи, - неожиданно, как будто это вырвалось у нее помимо воли, сказала Патимат. Увидев, что я остолбенел, ничего не соображая, она оглянулась вокруг, никого не увидела и подошла поближе. - Правду сказать, я ни в Бога, ни в черта не верю. Не верю тому, что не видела своими глазами. Но моего отца, как и тебя, часто тянуло к тому месту... Шамиль мне говорил, что и тебе, как и отцу, там, в лицо ударил горячий ветер. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду... - Патимат исчезла, словно в воду канула.
Я не умер, как их отец; если бы умер, некому было бы все это писать. Аллахом мне передано было уготовлено другое. Но несколько слов, произнесенных девушкой, странным образом подействовали на меня, однако не ходить к Душе я не мог.
Здесь все изменилось: кусты разрослись так густо, точно решили никого не пускать на площадку; деревья позеленели. Почему-то я сомневался, что чуть дальше, к середине площадки, кусты тоже зеленые, однако подойти поближе и проверить свои догадки я не решился. Не могу сказать, чего я боялся, необъяснимое чувство овладело мной. Казалось, что я увижу там что-то очень неприятное. В этот день для очистки совести я нарисовал дерево и бесполезно потратил время, лежа на лужайке и глядя в небо. Мои наблюдения показали, что за целый день над Душой не пролетела ни одна птица и вообще ни одно живое существо.
На следующий день я встал на рассвете с твердым намерением дойти до самой середины Души. Боялся, не понимал, что мне надо здесь, в чужом краю... Придя к Душе, решил взобраться на дерево и все рассмотреть; по крайней мере, увижу, что же меня так пугает. Обойдя площадку кругом, сначала поискал место, где кусты росли реже, чтобы было удобнее пройти через них. Тут же стояло высокое дерево. Но к дереву надо было идти через редкие кусты, что я и сделал. Это оказалось делом довольно трудным, да и на сердце было неспокойно: каждый раз, когда колючка или веточка цеплялась за мою одежду, казалось, что кусты специально не пускают меня. Страх усиливался с каждой минутой. Чем дальше, тем становилось жарче. Сначала я подумал, что это оттого, что кустарник не пропускает ветер но, приблизившись к дереву, понял, что ошибался: в лицо мне дохнул горячий ветер. Я убежал бы без оглядки и больше близко бы сюда не подошел, для меня нет ничего омерзительнее страха, но кусты не давали мне бежать. Я понял, что попался, но почему-то, а почему - до сих пор не знаю, страх исчез. Боялся лишь один миг, когда ветер ударил в лицо; был еще миг, когда осознал, что мне уже не убежать, но и это чувство потом прошло. Надо было поскорее, пока следующая волна горячего ветра не настигла меня, забраться на дерево, иначе я убегу и никогда не сумею сюда вернуться.
Не могу сказать, что я ожидал увидеть с дерева, но не увидел ничего. Площадки, кроме странного названия, ничем особенным не отличалась: не лучше, не хуже прочих подобных мест; окруженная густо разросшимся кустарником и деревьями, она напоминает загон для овец или, как я уже говорил, место, специально созданное для кладбища...
Если бы не это тепло... И еще это место вселяло в сердце страх, что я почувствовал, когда спустился с дерева и проходил через кусты. Они меня по-прежнему удерживали. И чем больше они цеплялись за меня, тем сильнее я стремился выбраться отсюда: никаких других мыслей в голове не осталось. Вдруг затылком я почувствовал учащенное дыхание живого существа, как у меня после бега. Хотя я и замер от страха, у меня хватило сил обернуться: сзади никого не было. Однако учащенное дыхание не прекращалось; оно шло с площадки, но что там находится, я не мог видеть, а если бы увидел, то, наверное, умер бы от разрыва сердца.
Я продолжал чувствовать за собой дыхание, пока, наконец, не выбрался из кустов и не ушел довольно далеко...

               3

Шамиль и все его домашние знали, что я приехал сюда из-за Души. Но ни он, ни его сестра больше об этом не заговаривали, хотя Патимат очень хотела узнать, как у меня обстоя: дела. Они приставали ко мне с просьбами показать, что я нарисовал за день, интересовались всеми моими делами, но о Душе не спрашивали. Меня их поведение очень беспокоило. Наконец я решил заставить Шамиля высказаться, рассказав ему о том, что со мной случилось. Интересно было узнать, что он об этом думает.
Он возился со своей собакой. Аргут (нашим людям кажется, что кроме как Аргутом, иначе никак нельзя назвать собаку) кидался за палкой, которую бросал хозяин, и приносил ее обратно. Я часто заставал Шамиля за этим занятием.
– Помнишь, - спросил он, не дав мне подойти поближе и поздороваться, - я рассказывал тебе о случае, произошедшем на том месте с моим отцом?
– Помню, - ответил я, удивившись тому, что сегодня он сам затронул тему, которую всегда обходил молчанием. И рубашка на нем сегодня была какая-то неказистая, без воротника.
– Я тогда обманул тебя...
Он бросил палку подальше, послал за нею собаку и замолчал. Молчал и я. Если человек собирается сообщить тебе что-нибудь важное, лучше сдержаться и не задавать вопросов, тогда он сам все расскажет. А заданный вопрос часто остается без ясного ответа.
– Я тогда не знал... Должен был сказать... - через какое-то время произнес он. Видно было, что говорить он не хочет, и в то же время ему необходимо сообщить мне нечто важное.
– Твой отец ходил на площадку? - спросил я.
Я догадывался, что отец Шамиля ходил туда, и что смерть его связана с Душой. Но про это Шамиль так никогда мне и не сказал.
Аргут вернулся с палкой в зубах. И хозяин опять послал его за палкой.
– Зачем тебе мой отец?.. Я знаю человека, который ходил туда...
Вот о чем Шамиль хотел мне сказать. Это-то мне и надо. Я сдержался и не задал вопроса: пусть сам продолжит.
– В соседнем селе живет человек по имени Абдул...
– А нельзя встретиться с ним и поговорить?
Шамиль засмеялся; засмеялся так, словно хотел унизить меня.
– Почему нельзя? Можно...
Патимат позвала нас есть.
Замечая удивление на лице каждого, у кого спрашивал про Абдула и его дом, я понял, что попал в неудобную ситуацию. Так оно и оказалось. Когда я дошел до его дома, одни молодой человек, как потом оказалось, сын самого Абдула, не дав мне даже рта раскрыть, заявил:
– Если ты пришел спрашивать про эту площадку, то сейчас же возвращайся к себе...
– Да, я действительно пришел расспросить про нее...
– У тебя ничего не получится.
– Почему?
Молодой человек не ответил. Но я почувствовал, что он колеблется, как человек, который хочет что-то сделать, но не решается, потому что этого нельзя делать. То он смотрел на меня, то задумывался, по всей видимости, был чем-то обеспокоен. Наконец, он повел меня по широкому балкону в комнату, где лежал Абдул, давно прикованный к постели. Запущенное хозяйство, его крайне иссохшее тело давало понять: Абдул и сам знает, что уже не встанет. Мне ужасно не понравилось его исхудавшее лицо, тусклые глаза, большие и глубоко запавшие, укрывавшее его грязное одеяло.
– Папа, - обратился к нему молодой человек, - этот парень хочет спросить у тебя про то место...
Надо было видеть, как изменился Абдул: резко приподнялся на постели, замер, уставившись на меня, протянул ко мне руки, потом опять лег.
– Тепло... тепло... тепло... - повторил он.
Смерив меня долгим взглядом, он посмотрел вверх, словно там висел огромный мяч и он хотел мне его показать:
– Во-о-о-от такое тепло...
Вдруг замолчал, пристально смотря мне в глаза, и начал смеяться.
Я попал в глупое положение: не знал, что делать, что сказать.
– Ты выйди на минуту, я сейчас приду…
Молодой человек, подтолкнув в спину, выпроводил меня; как я догадался, он остался, чтобы успокоить отца.
– Каждый раз вот так меняется... Если не упоминать о том месте, ему становится лучше, может спокойно говорить о чем-нибудь. Поэтому мы и стараемся никого к нему не впускать. И тебя бы не впустили, но ты все-таки гость. Только больше не приходи. И никого не посылай... Подумай сам: теперь целые сутки он не придет в себя.
– Извини... я...
– Если бы приходил один ты... Вот такие дела...
Молодой человек помолчал. Он походил на отца, но был полнее и выше. Я догадывался, что ему не столько надоели люди, приходившие к ним с расспросами, сколько необходимость ухаживать за отцом. Но больше это некому было делать... Уверен, что если через полчаса придет еще кто-нибудь с такой же просьбой, как у меня, то молодой человек и его проведет к отцу, расскажет про его болезнь и про то, что воспоминания о Душе его сильно беспокоят. Он хотел, чтобы каждый видел, с каким терпением он переносит трудности. Есть люди, которые хотят, чтобы другие оценивали их поступки.
– С каких пор твой отец болеет? - спросил я, хотя и догадывался, какой получу ответ.
– С той поры, как пошел туда...
Зачем я спросил, заранее зная ответ? А затем, чтобы получить возможность задать следующий вопрос:
– А после этого ты сам не пробовал сходить туда? - произнести слово "Душа" мы почему-то не решались.
Вопрос ему не понравился, что я заметил, хотя он и постарался скрыть это. С его стороны было подло не попытался узнать причину перемены в отце, причину его болезни... Если даже это не подлость, то было что-то очень нехорошее. Потому ему и не понравился мой вопрос. Словом, мне было ясно, что молодой человек к Душе не ходил.
Он повел меня в другую комнату, усадил за стол, и тут же какая-то женщина (вероятно, его жена) подала нам поесть. Мы оба вели себя так, точно собирались поговорить о чем-то важном. Так и случилось.
– Ты, наверное, думаешь: что это за человек, который не попытался узнать, что произошло с его отцом, испугался пойти туда, - начал он. - Но ведь и ты испугался, иначе не пришел бы к нам. Но вот что я тебе скажу, а ты постарайся меня понять. Прежде чем идти туда, надо вглядеться в себя. Кто ты? Есть ли на твоей совести какой-нибудь грех? Любят ли тебя люди или... Словом, ты сам себя должен проверить... И еще: если ты пойдешь туда, и если все обойдется, и ты вернешься, то что это даст? Да, что это даст? Теперь хватит. Больше я тебе ничего не скажу. Но хорошенько подумай над тем, что я тебе сказал...
Лишь впоследствии я понял смысл его слов.

               4

Я боялся идти в то место, которое люди назвали Душой. Боялся, что не вернусь оттуда или со мной произойдет нечто такое, что ни с кем не происходило. Я боялся тайны Души. Если сумею преодолеть колючий кустарник и пройтись по площадке, мне откроется некая тайна. Чтобы узнать ее, можно поджечь кусты или предпринять еще что-нибудь. Но и таким образом я не мог поступить. Временами ко мне возвращалась мысль, что это место, созданное для кладбища. Я стоял перед тайной; если мне удастся проникнуть на площадку и вернуться невредимым, то я смогу открыть людям страшную тайну. А что она действительно страшная, я не сомневался.
Почему я не могу туда идти? Из страха перед самой тайной, перед смертью, перед чем-то непонятным? Я много думал над словами сына Абдула о грехах. Даже если найдется человек, который может уверенно сказать о себе, что безгрешен, то и он не сможет пойти туда. Человек за свою жизнь совершает много грехов, о которых часах» и сам не помнит. То, что человек совершает в неведении, не считается грехом, но, в сущности, какая разница?
Когда я ходил вокруг площадки, подходил к кустам и опять отходил, то я понял, что такое храбрость. Понял, что свою жизнь я ценю превыше всего и что героя из меня не получится. Теперь я понял поговорку: умный не становится героем. Понравилась мне поговорка. Эти были дни, когда я в собственных глазах становился подлецом и трусом. Сто раз я порывался идти туда, но сто раз возвращался обратно. Сто раз, сжав кулаки, кидался вперед, повторяя себе, что я не мужчина, и сто раз отходил назад, обливаясь потом.
Я трусил, откровенно трусил. Но это покажется пустяком перед подлостью, которую я потом совершил.

                 5

Я встал рано утром, когда дома еще никто не проснулся; отцепил собаку Шамиля и так, чтобы меня не заметили, направился в сторону Души. К счастью, Аргуг слушался меня, не сопротивляясь, шел следом. Не знаю, как и когда пришла мне в голову мысль послать на площадку пса. О жестокости своего намерения я подумал не сразу.
Итак, было утро. Мы подошли к кустам, когда в расположенном недалеко пионерском лагере запела труба: наверное, было 7 часов. Роса еще покрывала траву, кругом было очень спокойно.
Сначала я бросил палку на 5-6 шагов и приказал Аргуту достать ее. Второй раз я бросил палку дальше, а Аргуг ее опять принес. Убедившись, что Аргут слушается меня во всем, я кинул палку далеко через кусты на площадку. Пес увидел, куда упала палка, сначала посмотрел туда, а потом, высунув язык и словно удивляясь, посмотрел на меня. Вдруг он бросился за палкой, но, дойдя до кустов, остановился; повернулся в мою сторону, бросился направо, а затем побежал ко мне. Аргут чего-то испугался; кусты не пускали его на площадку. Так он бегал туда-сюда, пока, наконец, бросая взгляды на меня, не скрылся в кустах. Прошла, может быть, одна минута, когда с площадки раздался визг. Сначала я оцепенел, будучи не в силах что-либо понять, потом решил, как и в тот раз, взобраться на дерево. Но не смог этого сделать: испугался. Пожалуй, я не испугался бы так сильно, если бы не визг Аргута: было похоже, как будто его разрывают на части или швыряют из стороны в сторону. Вокруг меня не шевелились ни листочек, ни былинка, ни веточка, а визг не прекращался. Никогда не слышал подобного, страшного звука, от которого бросало в дрожь, и, наверное, больше никогда не услышу. На площадке пес пребывал недолго, его выбросило оттуда. Выбросило именно на то место, где я стоял. Палки у него в зубах не было. Увидев меня, Аргуг замер, затем отскочил, как от чего-то страшного и, подсунув хвост, бросился наутек, продолжая визжать, точно его били.
Вслед ему бросился бежать и я, даже не оглядываясь в сторону площадки; бежал, охваченный страхом, что оттуда выскочит нечто. В этом я был уверен и бежал. Я понял, что бегу по следам Аргута, когда увидел под ногами на траве капли крови.

               6

Целую неделю я даже близко не подходил к Душе. Понадобится много времени, чтобы рассказать обо всем, что произошло за эту неделю. Изменилось поведение Аргута: стоило ему увидеть меня, как он, поджав хвост, тут же скрывался. Он всеми силами старался не попадаться мне на глаза. На следующий день после нашего с ним визита к Душе Шамиль мне сообщил, что пес сорвался с цепи, убежал куда-то и вернулся, видимо, подравшись с другими собаками. Надо сказать и о разговоре, состоявшемся между мной и Шамилем. Всю неделю, притворившись больным, я не выходил из дома. В иные дни даже не вставал с постели, а если кто-нибудь ко мне заходил, то я делал вид, что читаю. Как-то зашел Шамиль.
– Похудел ты очень, - с порога начал он.
– Я же работаю...
Не для того же он зашел, чтобы сообщить, как я похудел. Я молчал и ждал, что он скажет. Он сказал:
– Я тебе говорил, что не знаю о связи моего отца, да простит Аллах ему грехи, с тем местом... Оказывается, я ошибался... Ну, не то, чтобы ошибался. Я точно знаю, что мой отец на ту площадку не ходил. Но между отцом и Душой все же была связь. Об этом мне недавно мать рассказала... Она заметила, что ты крутишься возле Души. Спрашивала, мол, чего хочет этот твой художник, почему он там крутится... И я рассказал ей все, и как в тот день тебе в лицо ударил горячий ветер...
По своей привычке Шамиль смолк. Сейчас я не могу сказать, какого цвета была на нем рубашка, не могу вспомнить, а кажется, что это имеет определенное значение. Теперь я хочу вспомнить это. Мы, художники, различаем холодные и теплые цвета. Вот я и не могу вспомнить, холодного или теплого цвета была на нем рубашка.
– Мать просила передать тебе, - вновь заговорил он, - чтобы ты больше не ходил туда. Я же тебе говорил: мой отец, когда этот... теплый ветер ударил, отскочил и успокоился… С тех пор отец возненавидел тепло. Мать просила, чтобы я об этом сказал тебе.
– Про это ты и раньше говорил. А я думал, что ты скажешь что-то новое...
Наверное, у меня вышло грубо: Шамилю мои слова очень не понравились.
– Что нового я тебе могу сказать? - И словно отрезал: - Больше не ходи туда.
Он вышел, не закрыв дверь.
Вот единственный разговор, связанный с Душой, разговор, как вы видите, ничем не проясняющий ситуацию. Должен предупредить читателя: эта тайна так и не раскроется. Да, читатель, хоть десять раз прочти рассказ, тайну Души ты не узнаешь. Уже столько лет прошло с того августа, а до сих пор я не знаю, что же там было. Может быть, читатель, ты разозлишься на меня, тогда предлагаю: не читай дальше. Но если и после моего предупреждения ты продолжаешь читать, то я тебе верю и расскажу о своей подлости... о своей низости, жестокости, трусости.

               7

Я послал на площадку ребенка!
Этот мальчик оказался там, отстав от отряда, который из пионер-ского лагеря отправился на прогулку. Причем отряд был самый маловозрастной, я даже не думал, что в пионерлагерь направляют таких маленьких.
Стоял невыносимо жаркий полдень: солнце так и палило. Я поразился, увидев мальчишку прямо на том месте, куда в тот день выбросило Аргута с площадки. Когда я подошел поближе, мальчик обрадовался. Тогда-то я и понял, что он отстал от отряда и потерялся. Глаза у него были красные.
– Что ты тут делаешь? - я наклонился к нему.
– Я потерялся, - он заплакал.
– Перестань, перестань плакать...
Вот тогда, когда я его успокаивал, и пришла мне в голову мысль послать мальчишку на площадку. С одной стороны, он же потерялся, не знает, куда идти, и сам может попасть туда, кто узнает, что я его послал. А с другой стороны, когда ребенок вернется, кому он может рассказать, он же не знает меня. А я понаблюдаю за ним с дерева и все увижу.
Теперь, когда я пишу эти строки, понимаю всю низость своего по-ступка. Хотя понимал и тогда, однако... (После такого "однако" что мож¬но добавить, кроме многоточия?)
– Ладно, пойдем, я доведу тебя до твоего отряда. Какой у тебя отряд?
– Седьмой отляд... Откуда ты знаешь, где мой отляд находится? - спросил ребенок, вытирая глаза.
– Я все знаю, пойдем, - я протянул ему руку. Но мальчик не дал мне своей руки, а спрятал ее за спину.
– Ты чего? Пойдем...
– Я боюсь тебя.
– Почему? - спрашивая, я оглянулся вокруг. Нас никто не видел. - Чего ты боишься?
– Ты говолишь неплавду... Ты поведешь меня не в лагель, а к себе домой и заставишь таскать воду. А если я не послушаюсь, то будешь бить меня. Учительница лассказала мне такую сказку...
Я засмеялся... Начатый рассказ про свою подлость я доведу до конца... Я засмеялся над ребенком.
– Если ты доведешь меня до лагеля, - мальчик, оживившись, начал что-то искать в глубоком кармане своих брюк. И с трудом вынул оттуда растаявшую от жары конфету. - На...
Как в бреду, я взял ее.
– Теперь доведешь меня до лагеля?
Я опять засмейся... Ах, вернуть бы, вернуть те минуты! Как жаль... Если бы можно было вернуть те минуты, я бы стал на колени и попросил у мальчика прощения... Или убежал бы оттуда с криком... Или... Не знаю, что бы я сделал, но поступил бы совсем по-другому...
– Проведу тебя в лагерь, если выполнишь мою просьбу... Выполнишь просьбу? - наклонившись, я посмотрел в его красные от слез глаза.
– Выполню.
Я опять оглянулся и сказал мальчику шепотом:
– Вот за этими кустами находится моя шапка... Ветер унес ее туда... Я не могу ее достать. А ты маленький, сможешь пролезть по кустами... Иди и поищи там мою шапку...
Какой у меня был голос? Какое лицо? Не знаю. Но помню лицо мальчика. Кому не приходилось наблюдать за лицами детей, когда рассказывают им сказку? Таким было и лицо у мальчика. Ни у кого на лице я не видел такого любопытства и веры. Наверное, никогда и не увижу.
– Выполнишь мою просьбу? - спросил я.
– Выполню... И ты выполни...
– А что я должен выполнить?
– Ты не расскажешь Паисат?
– Не расскажу...
Он побежал к дереву, что стояло над холмиком. Под деревом рос мелкий, но очень густой кустарник... Я пошел за мальчиком. Он поискал в кустах, и через некоторое время вытащил оттуда резиновый мячик. Красный, с синей полоской. Сейчас, когда я пишу эти строки, мяч находится передо мной, на столе.
– Я сплячу его здесь, а ты не показывай Паисатке, холосо? - он спрятал мяч обратно в кустах. - Вожатая сказала, что у нее день лождения. Я подалю ей мяч. Ты никому не говоли, хорошо?
– Не бойся, не скажу... Когда ты вернешься, мы его заберем... Ты же вернешься...
Почему я произнес это подозрительное "ты же вернешься"? Вырвалось из души... Но потом слова мальчика поразили меня и я замер... Это он произнес тут же, сразу после моих слов. Еще раз повторю, чтобы вы ясно представили себе случившееся:
– Не бойся, не скажу... Когда ты вернешься, мы его заберем... Ты же вернешься...
– А я вернусь? - спросил мальчик.
И тут я замер; так странно он спросил.
– Вернешься, вернешься, - то ли произнес, то ли подумал, сейчас уже точно не могу сказать. Уверен лишь в том, что я замер па месте; иначе бы забрался на дерево, чтобы понаблюдать за мальчиком. Но я не смог забраться на дерево, не смог... Как только мальчик скрылся за кустами я убежал. Бежал, так никогда в жизни: встреться мне кто-нибудь, то от моего вида он упал бы с разрывом сердца.
Поздно ночью я пошел смотреть, на месте ли мячик. Мячик был на месте; вот он, передо мной. А мальчик не вернулся...
Я понял... Понял, что не смогу жить, если кому-нибудь не расскажу про все. Понял в ту же ночь. До утра сидел под деревом, где мальчик спрятал мяч, а утром отправился в пионерский лагерь, к его начальнику. Не подумал о том, что мои вещи остались дома у Шамиля - мне все было безразлично. Хотел лишь предстать перед начальником пионерлагеря, каким бы человеком он пи был, рассказать ему все, что бы он со всех сел кругом собрал людей и указал им на меня. Я встал бы перед людьми и им тоже рассказал бы, кто я, и какой я... Я хотел... Я... Какие только приговоры я себе ни выносил.
Но до начальника пионерлагеря не дошел. Как только появился на территории лагеря, первым встретил мальчика. В нем ничего не изменилось: та же рубашечка, те же штанишки, висящие как на вешалке. Смотрит на меня, узнал и улыбается... На этот раз заплакал я...
– Дяденька, не плач... Я тебе свою фулажку отдам, холосо?..
Не знаю, что он мне еще говорил, я его не слышал...
Он мне дал еще одну конфету... Хотел успокоить меня...
Я не удивился тому, что человек, сумевший послать к Душе ребенка, сам не смог туда идти. Теперь я понимаю, что такие, как я, не могут туда идти, не имеют право пойти туда. Это место, которое ребенку ничего не сделало. ... Это место ребенку ничего не сделало.

                8

Почему на той площадке тепло и почему люди назвали ее Душой? Эту тайну я не в силах раскрыть.
Единственное, что я знаю - это настоящее место для кладбища.


              ____________________


           

      "И заговорили со мною небеса..."



А.ты нас послушай! Нас послушай! Вот ты, опустив голову, бродишь там внизу, по земле. Поднимаешься в гору, тут же спускаешься; по полям ты бродишь в поисках хлеба; на кладбище идешь и возвращаешься, ничего не поняв.
Ты просто сам не знаешь, что сам ищешь.
Тебе кажется, что на горе хорошо, но увидев, какие там ветра дуют, спускаешься обратно. Ты ходишь по полям в поисках хлеба. А видишь кладбище, и поиски хлеба теряют смысл.
А ты нас послушай...
Чтобы вас лучше слышать, поднимался я на гору, но ветры прогнали меня оттуда. Чтобы вас лучше слышать, бродил я и по полям, но хлеб дал понять, что ему тоже особо доверять нельзя. Чтобы вас слышать, ходил я на кладбище, но там тишина...
Это мы велели ветрам прогнать тебя с горы. Это мы велели хлебу дать тебе понять, чтобы не очень ему доверяли. А вот кладбища ты не слушал.
Слушал!
Если бы ты слушал кладбище, ты не поднялся бы на гору, и по полям бы не бродил...
Ты нас послушай!

              КАРАНДАШ

...Почему ты меня заставляешь писать?
Не хочу я все время писать, надоела мне эта бумага в клетку, и свет настольной лампы, и эти буквы, и эти твои бесконечные многоточия...
Я лишь мягкий стержень, замурованный в деревянную палочку. И ничего больше. Ради этого стержня и живу. Без стержня я никому не нужен, теряется смысл моей жизни. А ты хозяин моего стержня.
Почему ты заставляешь меня писать? Тяжело же мне. Каждое новое слово, оставленное на бумаге, сокращает мою жизнь; ведь я оставляю на бумаге свою кровь, свои слезы...
Когда я отказываюсь писать, ты меня точишь и вновь заставляешь писать... Это сколько таких же, как я, карандашей на свете размазали свою жизнь по бумаге! Скольких вновь точили и заставляли писать, когда они отказывались?!
Да, я знаю, что ты ответишь. Ты скажешь: как внутри тебя находится стержень, так и у меня внутри душа, и я душу свою тоже размазываю по бумаге, как ты - стержень. Ты скажешь, что тебя тоже заставляют писать.
Но давай у того спросим, вместе спросим:
- Почему ты заставляешь нас писать?
- Я уже спрашивал. Не отвечает.

                ЛАМПА

...Чиркнули спичкой и зажгли меня. Я не знаю, кто, и никогда не узнаю. Но зажгли меня днем, когда светило солнце.
- Этой лампе что надо? - показывали на меня пальцем люди, смеялись. - И не стыдно ей так хвастаться перед солнцем?
Больно мне было. Больно было не потому, что люди смеялись надо мною, а оттого, что не могу светить им так же ярко, как солнце.
Но люди не понимали и смеялись. Солнце зашло. Мне тяжелее стало светить. Но я крепилась, старалась изо всех сил. Чем темнее становилось, тем тяжелее было мне. Тьма старалась задавить меня, уничтожить, старалась вобрать в себя весь мой свет. У нас шла отчаянная борьба.
- Вы только посмотрите на эту штуку! - удивлялись люди. - Такая маленькая, но какая гордая… Как ярко горит!
Больно мне было. Как бы они меня ни хвалили, легче мне не становилось. Ходили вокруг меня, хвалили меня, но они ничего не понимали.
А я - то понимаю, что завтра взойдет солнце...

               МОРСКАЯ ВОЛНА

Разные обливала я ноги. Только прикоснулась к ногам - я уже определяю, чьи они, зачем сюда пришли и когда от меня уйдут.
Помнится, девушка каждый день приходила, и каждый день омывала я ее ноги. Часто она слушала меня. Я понимал, а зачем эти ножки ко мне приходили, также понимала, что они уйдут, оставив на песке глубокие следы.
Однажды эти ножки приходили с мужскими ногами. Как ее ноги изменились, какие они были довольные, резвые! И ноги молодого человека тоже хотели танцевать. Казалось, ноги их самих не слушались. Убежали они от меня, как будто пожалели, что приходили.
Долго их не было. Я знала, что они долго не будут приходить, последний раз они уходили, не оставляя следов на песке, убегали играючи... Я ведь тоже беспокойная, накатываюсь на берег и обратно откатываюсь. Так же и ноги - возвращаются все равно.
Вернулись их ноги с ножками маленькой девчонки. Маленькие такие ножки были и меня очень боялись. Как я ни старалась достать их, по ее ножки убегали, крича. А как она смеялась!
Мужских ног не было с ними.
На моих глазах выросли эти ноги.
Приходят иногда ко мне. Удивительно на материнские похожи. Каждый день приходят. Оставляют на песке глубокие следы и уходят...
Разные омывала я ноги...
И следы.

              ЛИСТ КАЛЕНДАРЯ

Что толку так долго на меня смотреть? Сорви и выброси.
Сорви, за мной еще один лист должен быть. На меня похожий лист.
Ты, конечно, думаешь, следующий лист будет другим, думаешь, там новое слово написано, думаешь, он тебя новой жизни научит.
Что толку так долго на меня смотреть? Сорви и выброси.
И я оказался для тебя плохим листом, и следующий будет плохим. Все календарные листы одинаковые. Нового слова тоже не найдешь, все новые слова высказал тот, кто их придумал. И по-новому жить тоже не научит он, жить не учат, жить заставляют.
Что толку так долго на меня смотреть? Сорви и выброси.
- Не хочу. Я другой лист хочу. Всю жизнь рвал я одно и то же.
- А куда денешься? Сорви и выброси.
- Не хочу... Ты последний лист…
- Ну, тебе повезло… Теперь ты найдешь, что искал...

             СОБСТВЕННЫЙ НАДМОГИЛЬНЫЙ КАМЕНЬ

И вот, Газимагомед, итог.
Ты туда бегал, сюда бегал, утверждал, что сколько бы ты ни пил, никогда не упадешь, а теперь вот я стою здесь. Вот.
Вроде бы жизнь тебе дарили, а ты чем занимался?
Занимался пьянством, занимался писательством, и женщин что-то много было... Что только о тебе ни говорили. А вот богатства накопить не смог. Да и невозможно наверное одновременно все успеть... Имя хотел ты себе создать, а вот ничего достойного не нашли, чтобы ты на мне высекать...
И вот, Газимагомед, итог.
Ничьей жизнью ты не был доволен, недоволен, остался и своей жизнью. Зачем ты бегал, чего хотел - так никто ничего и не понял.
Я понял.
Хлеб тебя потащил в одну сторону - ты пошел туда. 1 алапт тебя повел в другую сторону - пошел. Женщина поволокла совсем в другую сторону - и туда пошел. А куда только тебя не повели друзья- товарищи!
А теперь где они? Я что-то их не вижу. Только вот я один стою неподвижно на твоей могиле. Меня никто никуда не поведет. Тебе тоже надо было так жить...
Только вот единственное, что хорошо было в тебе - никогда не забывал то добро, что тебе делали, и часто говорил аставфируллагь. Но это тебе навряд ли поможет...
И вот, Газимагомед, итог... Мало тебе!


               ____________________


             

           "И пошел снег..."




И пошел снег... И пошел снег поздней ночью; крупно, спеша и борясь с ветром, как бы оставляя раны на всяком месте, куда опускались хлопья.
И родился у царя сын. И заплакал он. Обрадовалась мать - на душе стало теплее. Аллах подарил матери сына, счастье и будущее даровал Аллах матери. О, Аллах!.. А ребенок заплакал. Ребенок не знал, что сегодня ночью он пришел в мир, но, почувствовав, что пришел, ребенок заплакал. И услышала мать голос его, улыбнулась, открыла измученные глаза и спросила:
- Сын?
И никто не ответил матери. Испугалась мать. Потеряла покой и попросила:
- Покажите мне ребенка.
И показали матери ребенка. О, Аллах! Ребенок родился безглазым... нет глаз у ребенка, нет глаз. Замолкла мать, лишилась она чувств. А ребенок все плакал и плакал.
И пошел снег...
И пошел снег этой ночью; крупно, спеша и борясь с ветром, как бы оставляя раны на всяком месте, куда опускались хлопья... И шел снег не переставая, три дня и три ночи.
И испугался царь своего безглазого сына. И понял царь, что быть большой беде. Очень испугался царь. И приказал скрыть от всех существование безглазого сына, а если кто выдаст тайну, то отрубят тому голову. И спрятал царь сына подальше от людских глаз. Повелел не пускать к нему никого, кроме матери. И плакала мать каждую ночь, склонившись над ребенком.
И дали ребенку имя Хикмат.
И была у царя молодая дочь. И звали ее Меседу. Очень хотела Меседу увидеть брата. И сказала она отцу такие слова:
- Отец, да продлит Аллах твою жизнь, дай мне хоть один раз посмотреть на своего брата. Боюсь я, сама не знаю чего... Постоянно преследует меня некий страшный голос. Этот голос гонится за мной, оглядываюсь - не вижу никого... Отец, разреши посмотреть на брата. Боюсь я очень. День ото дня голос становится сильнее. Дай мне повидаться с братом...
И разрешил царь дочери посмотреть на своего брата. И посмотрела Меседу на брата, и закричала Меседу страшным голосом. Испугалась Меседу и сказала матери такие слова:
- Мама, чувствую я, что в дом к нам пришла большая беда. Скоро я вынуждена буду навсегда расстаться с вами...
- Замолчи, доченька, замолчи! Не говори так! Какая беда? Разве может Хикмат наслать на нас беду? Если услышит об этом муж, не оставит меня в живых. Больше не говори так!
- Мама, иди к прорицателю, иди к шейху. Тайно иди, мама, пусть отец не знает. И спроси, что это? Боюсь я очень...
И в очень темную ночь пошла мать к шейху, пошла тайно, не сказав никому ни слова. И Меседу никому не сказала об этом, боялась очень Меседу. Пришла в их дом беда, и чувствовала ее Меседу. Болело ее сердце, не просыхали глаза...
Посмотрел шейх на ребенка, вздрогнул и отвернулся, увидев его уродство. Ещё раз взглянул шейх на ребенка, и сказал он матери такие слова:
- Мухлисат, раба Божья, единоверная сестра моя! Аллах заприметил тебя, и через твою утробу, через этого ребенка наслала на людей большую беду... Беда подходит, единоверная сестра моя...
- Что за беда?! Скажи! Скажи скорее, я вся горю!...
- Боюсь я царя, единоверная сестра моя, боюсь я, Мухлисат...
- Все останется между нами, скажи же, не своди меня с ума! И сказал шейх:
- Мухлисат, сестра моя, сын твой никогда не научится говорить, но он знает имена всех людей. И если Хикмат произнесет чье-либо имя, тот человек умрет. Он и сейчас может назвать по имени тебя или меня... Но если человек, чье имя произнес Хикмат, сумеет убить его, то он останется жив...
И отвернулся шейх от Мухлисат, и подошел к окну. За окном стояла ясная морозная ночь. Везде лежал снег, выпавший в ту ночь, когда родился Хикмат. И снова приблизился шейх к оцепеневшей от ужаса матери, и сказал ей шейх:
- Он начнет произносить имена, начиная от членов вашей семьи... Прости меня, сестра моя...
И опустил шейх голову...
И возвращалась мать поздней ночью домой, прижимая к груди безглазого ребенка, и не чувствовала она тепла от ребенка. Сильнее прижала она ребенка к груди... Нет, не почувствовала она тепла. Везде лежал снег. Холодная была ночь, и в небе мерцали холодные звезды. Холодными были камни стены. Посмотрела мать направо, посмотрела налево, и бросила мать своего ребенка на холодные камни под стеной. И убежала мать, скрылась во тьме. И не видел ее никто, кроме Аллаха.
И пришла Мухлисат домой и заплакала. Никому ни слова не сказала мать. Дома все спали. Закрыла мать наглухо двери и закрыла наглухо окна. И стояла в доме тишина. Но не было матери покоя. Не могла она ни сидеть, ни стоять. Открыла мать сначала окно, открыла затем дверь. И ворвалась в окно ночь, и проник в комнату холод, и ветер наполнил ее. В ярости ветер рванул занавеску на окне и с силой захлопнул дверь. И стих ветер. Стало тихо в комнате. И заплакала Мухлисат снова. И не было ей покоя. Не могла мать ни сидеть, ни стоять. Закрыла Мухлисат окно. Но заскрипела дверь и открылась настежь. И испугалась Мухлисат, подбежала к двери и закрыла ее. Но заскрипело окно и открылось настежь. И испугалась Мухлисат.
И выбежала мать на улицу, и замерзли слезы на ее щеках. Упал платок с ее головы, и рассыпались волосы. И мороз начал щипать ее кожу. Побежала мать туда, где бросила сына. И нашла она Хикмата на том же самом месте, и не плакал Хикмат. И увидела мать, что снег под Хикматом растаял, и увидела, что одеяло его мокро. И поняла мать, что ее ребенок тоже теплый. И прижала Мухлисат ребенка к груди и заплакала, и упали на безглазое лицо Хикмата материнские волосы...
Положила мать дома ребенка в колыбель и качала его. И начало рассветать, высохли слезы на глазах матери. Хикмат засыпал в люльке, и начинался новый день. И скрипнула дверь, и открылась настежь. И испугалась Мухлисат, посмотрела на дверь, и никого там не увидела.
Вдруг Хикмат разорвал обвязки, которыми был привязан к колыбели, приподнялся ребенок, опустился на пол и стал перед матерью на колени. Побледнела мать, задрожала, и не могла произнести ни слова; ни закричать не могла, ни убежать. И заскрипело окно, открываясь настежь, и заколыхались занавески. И положил Хикмат на колено матери свою удивительно тяжелую маленькую руку. Заговорил Хикмат, и произнес он: 
- Меседу. 
И пошел снег...
И пошел снег на рассвете крупно, спеша и борясь с утренним ветром, как бы оставляя раны на всяком месте, куда опускались хлопья. Снег пошел сразу после того, как Хикмат произнес имя Меседу. Назвав имя сестры, Хикмат повернулся, поискал руками колыбель забрался в нее и улегся в ней спокойно, как будто в мире и не шел снег.
И начала мать кусать свои руки, и закрыл ветер скрипнувшую дверь. Не шевельнулся ребенок в колыбели, и, не дыша, склонилась мать над ним. И закрыл ветер скрипнувшее окно. Посмотрела мать в окно и увидела, что снег идет. Посмотрела мать на дверь и увидела, что Меседу идет. Побледнела Меседу, тяжело дышит, кончается жизнь Меседу. Чем ближе подходит к Меседу мать, тем сильнее текут слезы из глаз матери. И говорит мать Меседу:
- Что с тобой, дочка? Скажи что-нибудь, Меседу!
И заговорила Меседу:
- Мама, почему вдруг снег пошел? Почему снег пошел мама? 
Не ответила мать дочери и заплакала. Горечью и болью отозвались в сердце матери ее слова.
И вновь заговорила Меседу:
- Мама, знаешь, мы с тобой должны убить Хикмата, иначе он убьет всех нас, мне это подсказывает сердце, мама...
- Ты с ума сошла, Меседу! Как Хикмат может убивать людей? Как грудной ребенок может убивать? Замолчи, несчастная!
- Мама, я видела во сне! Он был широкоплечий, очень высокий. Его не брала пуля, и кинжал его не брал. Почему-то я шла за ним, и не видела ничего, кроме его потной спины. Тело его было голое. Он бил каждого встречного. Рукой отрывал головы легче, чем яблоки с дерева. На его голое тело падали капли крови... Вдруг он остановился, прислушался, пропустил не трогая, людей и повернулся в мою сторону. Мама! Его грудь, руки, ноги покрывали густые волосы. Я посмотрела ему в лицо... Мама, мама! У этого человека не было глаз. Ты понимаешь, мама, у него не было глаз! О, Всевышний! А когда я проснулась шел снег. Мама...
И замолчала Меседу, высказав все это, увидела, что у матери глаза мокры от слез, и очень удивилась Меседу:
- Что случилось мама, что с тобой? И вымолвила мать:
- Подойди сюда, подойди поближе к колыбели...
И подошла Меседу к колыбели, и удивилась еще больше, увидев Хикмата с разорванными обвязками от колыбели Хикмата. Прислушалась Меседу к чему-то.
И сказала мать:
- Меседу, задуши Хикмата... Сожми правой рукой ему горло, задави его со всей тяжестью... Задуши его, пока я совершу утренний намаз...
Отскочила Меседу в сторону и очень испугалась слов матери. Хотелось ей убежать оттуда, но она не смогла. И повторила мать:
- Меседу, делай что я тебе говорю!
- Мама, ты с ума сошла! Или я еще во сне?
- И я с ума не сошла, и ты не во сне. Послушайся меня, если тебе жизнь дорога.
И заметался снег за окном, и все холодней и темней становилось в комнате. И не было свидетелей тому, как сливалось дыхание матери и дочери, кроме Аллаха, и не ведал никто, кроме Аллаха, что было на сердце у Мухлисат...
И сказала мать:
- Меседу, доченька родная, если ты не можешь выполнить просьбу матери, то хоть моли Аллаха, чтобы снег не переставал.
- Почему, мама?
- Меседу ты будешь жить до тех пор, пока идет снег... 
- А если я задушу Хикмата?
- Тогда тебе не надо будет просить Аллаха, чтобы снег не перестал...
И призадумалась Меседу и склонилась над ребенком, и протянула она руки, чтобы задушить Хикмата... Но оттолкнула мать свою дочь, оттолкнула прочь в ярости, задыхаясь, будто назло падающему снегу. Не смогла мать допустить, чтоб убили ее сына. Ни у кого на свете не было такого ребенка, ни у кого не было. И упала Меседу на пол и осталась лежать. И было очень холодно в комнате.
- Мама, почему ты меня оттолкнула, почему оттолкнула, мама? Не могла мать купить жизнь одного ребенка ценою другой жизни. И сказала мать:
- Прости, Меседу...
- Ты же сама просила задушить его, мама!
- Задуши, задуши...! Если ты не задушишь Хикмата, то не жить тебе...
И встала Меседу, и подошла к колыбели. И протянула она руки, чтобы задушить Хикмата... Но опять оттолкнула мать свою дочь, оттолкнула в ярости, назло идущему снегу. И упала Меседу на холодный пол... И молчали обе, и смотрели в окно...
И перестал снег идти.
И перестал снег, как бы назло матери, именно сейчас, как будто не мог перестать в другое время. И прекратился снег так же неожиданно, как и пошел.
Застонала вдруг Меседу на полу, в ответ застонала склонившаяся над нею мать. Мир наполнился голосом муэдзина призывающего к утреннему намазу, комнату заполняли стоны Меседу. И билось в судорогах тело Меседу, и, закоченев, остыли все части ее тела. И лежала Меседу на полу, и распростерлась на ней Мухлисат.
И не встала больше Меседу, и, не унимаясь, плакала мать... И не видел ничего этого Хикмат...

                     2

И узнал шейх, что скончалась Меседу, и очень сожалел, что первым предупредил о беде. Испугался шейх царя. Сердцу шейха стало тесно в груди, и потерял он покой, потому что, хотя и обещала Мухлисат не говорить никому, может быть расскажет она царю, что он первым предупреждал о грядущей беде. Хикмат может произнести и имя царя, это тоже шейх предсказывал. Мухлисат, опасаясь, что сын произнесет имя мужа, откроет ему все, в этом нет сомнений. Я должен опередить ее и сам все передать царю. Если я успею, может, гнев царский минует меня. И как это я оплошал! Ведь написано в книгах, что человек, ищущий правду и справедливость – самый несчастный из живущих. Ведь знал же я, что правду никто не любит. Есть сила, и ей надо подчиниться..."
И залетела в комнату шейха муха, закружилась у окна. Удивился шейх – откуда взялась муха среди зимы? Покружилась муха у окна, покружилась в комнате, пока не угодила в паутину. Вырывалась муха из сетей, и не хотела умирать, но прибежал паук и убил ее. И высосал он всю муху, высохла она. Улыбнулся шейх увидев все это.
И подумал шейх: "Вот так поступит царь со мной. Не виновата муха, что угодила в паутину, не виноват и я, что Мухлисат пришла ко мне. Шейхов много, но только моей голове угрожает кинжал. Сила не любит слушать не – угодное ей дело. Сила может впадать в ярость от плохой вести...".
И подошел шейх к мухе высосанной пауком, и разорвал паутину. И произнес шейх шепотом:
– Прости меня паук, прости, божья тварь...
И подумал шейх: "Есть сила, побеждающая другую силу. Против яда всегда найдется противоядие. Умная голова и хитрость победят силу. Голову может сберечь только голова. Пойду я к царю, расскажу ему про Хикмата. Я должен опередить Мухлисат. Есть кое-что сильнее и паука – хитрость и человеческая мысль, и, кажется, нет ничего слабее высосанной мухи, но есть сила без головы..."
Перебежала кошка дорогу шейху, толкнула она лапкой дверь, и открылась она. И улыбнулся шейх:
- Спасибо. Вот сейчас догоню... Вот, уже выхожу...
И вышел шейх из дома, и пришел он к царю.
- Ассалам-алейкум! Да продлится ваша жизнь, и дай Аллах вам, роду вашему и вашим близким, кроме Хикмата, долгую жизнь...
Посмотрел царь на шейха и сказал ему:
- Вааллейкуму ассалам, если Аллах тебя привел, единоверный брат мой. Если пришел ты выразить соболезнование, то что за недостойные речи слышу я из уст твоих?
- Если моему господину не понравились мои слова, то склоняю голову к вашим ногам и прошу прощения. Если господин мой не понял значения моих слов, то со склоненной головой прошу разрешения объяснить все.
- Мне, от горя высохшему...
- Господин мой, эту беду навлек на вас Хикмат...
- Раб Божий, я не понимаю тебя...
- Хоть вы и прячете от всех своего сына по имени Хикмат, я знаю о нем. Аллах все видит... И я сегодня здесь, чтобы рассказать вам, что Хикмат принес с собой беду вашему роду и роду человеческому. Один раз горе уже посетило вас. Лишь Аллах знает, кого Хикмат выберет своей следующей жертвой. Вас? Мухлисат? Каждый, чье имя он произнесет, умрет...
И рассказал шейх ему все, и слушал его царь внимательно. И спросил он шейха:
- Ты рассказал обо всем Мухлисат?
И вдруг солнечный луч упал на середину комнаты и рассыпался.
- Да, мой господин, если провинился, простите...
И не ответил царь. К солнечному лучу подбежала кошка и начала обнюхивать его. Затем подбежала к двери, толкнула ее лапкой, и открылась дверь.
И произнес шейх шепотом:
- Спасибо, сейчас выйду... 
И произнес шейх громко:
- Если позволите, мой господин, я пойду исполнить службу Аллаху и вам.
И вышел шейх от царя.
И вышла Мухлисат к царю. Исчез солнечный луч за окном, густой туман окутал землю, и потемнело кругом.
- Мой господин, беда... – начала Мухлисат, но царь поднял руку и остановил ее.
И спросил разгневанный царь:
- По какой причине Аллах забрал нашу дочь?
- Если сочтены дни человека, Аллаху причина не нужна... Царь молчал. И стало еще темнее кругом.
- Скажи, Мухлисат, какое слово произнес Хикмат перед смертью Меседу?
- Грудной ребенок не умеет говорить...
- Скажи правду, не гневи Аллаха!
- Твоя могила - тебе, моя могила - мне...
- Мухлисат, что с тобой? Или по мечу плачет твоя голова?
И прибежала кошка, закружилась на том месте, куда падал солнечный свет. И побежала она к двери, толкнула ее лапкой, и открылась дверь. Но не видела всего этого Мухлисат.
- Никто не знает, что ожидает нас завтра... Меседу... да простит Аллах ее грехи, ушла от нас. А другой наш ребенок больной... Я хочу, чтобы ты написал завещание...
И разгневался сильно царь, побелел он от ярости и вскочил.
- Мало того, что стоишь передо мной и говоришь неправду... - но задохнулся царь от ярости, и не мог продолжить.
- Если ты хочешь услышать правду, то я открою ее тебе, - ровным и спокойным голосом произнесла Мухлисат: - Человеку, ищущему правду, говорю...
Но закричал царь:
- Говори!!!
- Хикмат разорвал обвязки колыбели... И опять закричал царь:
- Говори же!!!
Продолжила Мухлисат:
- Хикмат положил мне на колени свою тяжелую руку... 
И опять закричал царь:
- Говори скорее, чье имя он произнес?! 
И сказала Мухлисат:
- Твое имя, несчастный, твое имя... 
И пошел снег...


                 3

И пошел снег в этот день: крупно, спеша и борясь с ветром, как бы оставляя раны везде, куда опускались хлопья.
И не было царю покоя, не мог он ни сидеть, ни стоять. И боялся он всего, даже находясь в своих покоях, боялся собственного голоса. И, не переставая, шел снег.
Залетела в комнату муха, зажужжала у окна, закружилась по комнате, пока не угодила в паутину. Прибежал паук, убил муху и высосал ее всю. Но этого не видел царь.
И не переставая, шел снег, и не было покоя царю. И лезли ему в голову всякие мысли: "За что? Почему? Почему он произнес мое имя. С кем я поступил подло? Или меня наказывают за то, что богатство мое отнято у людей? Но ведь люди сами любят сыпать деньги туда, где их много. Разве я должен отвечать за людскую глупость? Или они мстят мне, решив, что я всю жизнь был счастлив? Но ведь Аллах знает, что несчастливее меня никого не было. Люди думают, что, если имеешь теплую одежду, жирную пищу, то это и есть самое большое счастье… За что я обречен? Почему я, здоровый и сильный должен умереть?"
И не было покоя царю, но не мог он сидеть на одном месте. И шел снег и темнело небо. И все холоднее становилось царю.
И приходили в голову всякие мысли: "У меня есть деньги. Деньги! Сила человека, душа мира. То, что течет по жилам мира - деньги. У меня есть деньги! Но где ваша сила, деньги?! Почему вы теперь превращаетесь в бесполезные бумажки? Зачем я собирал вас, если вы так бессильны? Почему вы отступаете перед Хикматом?
И промелькнула перед царем тень, и испугался он. Хотел царь закричать, но не смог. Хотел царь выбежать из комнаты, но не смог. И почувствовал царь, что кто-то дышит рядом, повернулся в ту сторону и увидел промелькнувшую тень. И дрожал голос царя, когда он произнес:
- Кто ты?
И услышал царь в ответ:
- Истина.
- Чего ты хочешь?
- Ответить на твои вопросы.
И еще сильнее испугался царь и отступил назад. И отступал до тех пор, пока не уперся в стену. Посмотрел царь на потолок, но не увидел тени, а увидел паука и высосанную им мертвую муху. И удивился царь паутине в своих покоях.
И опять промелькнула та же тень, промелькнула на полу.
- Истина, скажи, почему я должен умереть? За что мне мстят?
- Мстят тебе за то, что ты родился!
- Не по своему желанию я родился, я в мир пришел с плачем...
- Так умри, смеясь.
- Не могу...
- Сумел бы, человек, если бы не гонялся за богатством и славой, если бы так сильно не хотел властвовать. Но тебе и этого было мало!
Чем лучше человек живет в этом мире, тем труднее ему уйти в мир иной.
- Истина, что меня ждет? В рай ли я попаду или уготовано мне место в аду?
- Спроси у грехов своих. Спроси у дверей, которые ты закрывал перед просящими подаяние. Спроси у гордыни своей, у своего высокомерия, у крови, что ты проливал не раз. Спроси! Они тебе ответят. Сколько раз ты в жизни смеялся, столько же будешь плакать. Но ты боишься отвечать за все, и потому задумал убить Хикмата.
- Откуда ты знаешь?
- Я - истина.
И прибежали в комнату люди и стали шептаться:
- Смотрите, царь сошел с ума...
- Царь разговаривает сам с собой...
- Царь потерял рассудок... Просит помощи у денег...
И посмотрел царь на людей и увидел, что это его слуги. И посмотрел царь каждому в глаза и спросил:
- Почему у вас такие жадные глаза? Как волк чувствует запах свежей крови, так и вы почувствовали запах моих денег. Нет, я не умру! Не умру! Знайте, люди, я не умру! Ни одной копейки моей вам не достанется. Прочь отсюда! Прочь все до единого! Рабы вы все, рабы!... Вам нельзя давать деньги. Вы не знаете, что это такое. Вы не можете оценить их по достоинству, не умеете обращаться с ними. Рабы не умеют обращаться с деньгами! У тех, кто умеет обращаться с деньгами, ценить деньги, в жилах течет особая кровь. Вон отсюда!
И вышли люди так же, как и зашли, кланяясь и пресмыкаясь перед царем. И улыбнулся царь, горько улыбнулся мыслям своим: "Теперь я не царь, теперь я бессильный труп. Но посмотрите на людей, готовых от одного моего слова, от одного слова трупа пасть на колени. Рабские души! И их считают людьми? Они будут жить, а я должен умереть?"
И задумал царь убить Хикмата. И наступил вечер, тьма окутала мир, и, казалось, наваливаясь на густо падающий снег, хотела уничтожить его. Казалось, и снег, прежде чем опуститься на землю, желал изрешетить наступающую ночь. Снег и не думал перестать. "Снег еще не перестает", - подумал царь, взглянув в окно. "Уже пора и перестать, - как будто подумал снег, увидев в окне лицо царя. Лицо было бледным и суровым, оно было высохшим, словно паук успел поработать над ним. Одни лишь глаза остались на этом лице.
И пошел царь к Хикмату и нашел его одного. Остановился царь и прислушался. Ни о чем не беспокоясь, ровно дышал его безглазый ребенок. И подошел царь к колыбели и отбросил одеяльце. О Аллах! Неужели такое уродливое существо должно было родиться на свет!? И протянул царь руки, чтобы задушить ребенка. Но задрожали руки царя над ребенком, и не смогли убить лежащего в колыбели. Испугались руки! Но не могли руки и уйти, не сделав ничего с Хикматом. Понимали руки, что должны были задушить его. И приблизились они опять к маленькой головке. Беззаботно дышал ребенок в колыбели. И вдруг холодное железо обожгло спину царя. И услышал царь испуганный женский голос позади себя. И боль пронзил спину царя, и не мог он оглянуться назад. И заговорил царь:
- Мухлисат, это ты? Это ты, Мухлисат? 
И заговорила Мухлисат за спиной царя:
- Да, это я...
- Мухлисат, почему же я не умираю! Почему я не падаю? 
И отошла подальше Мухлисат спины царя.
- Потому что снег еще не перестал идти...
И поднял голову царь и застонал, завыл и заскулил он, и повернулся к Мухлисат, и сказал:
- Мухлисат, почему у тебя лицо мокрое?
- От слез оно мокрое...
И улыбнулся царь, но тяжело далась ему улыбка.
- Мухлисат, моя спина тоже от слез намокла? 
- Да…
И пошатывался царь, пока шел от колыбели до Мухлисат. И попросил ее царь:
- Посмотри, не перестал ли снег идти? Посмотрела Мухлисат в окно и сказала:
- Нет, не перестал...
- Выполни мое последнее желание, Мухлисат, подойди к окну и посмотри...
И подошла Мухлисат к окну и выглянула. Вырвался крик у Мухлисат и сказала она:
- Снег перестал, несчастный!
И ответил царь:
- Спасибо...
И зашатался царь и упал. Упал он на спину и кинжал еще глубже зашел ему в спину. И пронзил царя кинжал и вышел через грудь.
И не видел всего этого ребенок, лежащий в колыбели.
И на рассвете забежала в комнату кошка, и покружилась она около трупа на полу и коснулась лапкой сгустившейся крови. И отскочила кошка и убежала из комнаты. И не видела всего этого Мухлисат, все время стоявшая у окна. Мать смотрела на Хикмата. Зашевелился ребенок, и подбежала мать к колыбели. Присела она у колыбели, и потекли из глаз ее слезы. И заговорила мать с сыном:
- Хикмат, сыночек, душа моя, ради Аллаха, не произноси больше ни слова... Хикмат, дитя мое, не говори больше, ради Аллаха, молчи...
И порвал Хикмат обвязки колыбели, приподнялся Хикмат, сошел с колыбели и подошел к матери. Испугалась очень мать. И положил на колени матери Хикмат свою маленькую, но тяжелую руку.
- Хикмат, ради Аллаха, молчи, бесценный мой, молчи... Вот на коленях прошу тебя! Ради Аллаха не говори ничего, сынок, не говори ничего, - умоляла мать своего ребенка. И текли слезы из глаз матери.
И сказал Хикмат:
- Мухлисат.
И пошел снег на рассвете, крупно, спеша и борясь с ветром, как бы оставляя раны на всяком месте, куда опускались хлопья.
И обессилела Мухлисат, упала, и каталась она по полу, крича:
- О Аллах, чем согрешила я?! Почему я должна умереть? Ведь я отдала за Хикмата красавицу дочь. Не я ли помешала царю убить Хикмата? О Аллах, за что я должна расплачиваться, за какие грехи?
И долго плакала Мухлисат. И поднялась она вдруг с пола и увидела, что Хикмат все еще стоит перед колыбелью. Взяла Мухлисат сына на руки и сказала ему:
- Хикмат, почему ты произнес имя "Мухлисат"? Это мое имя, а я твоя мать. Я родила тебя, я спасла тебя. Хикмат, почему я должна умереть? Ты знаешь, сынок, что такое смерть?
Не шевельнулся Хикмат и не издал ни звука. Мать прижимала его к груди, но она не чувствовала его тепла и не ощущала тяжести. И отнесла мать его к трупу царя и положила на пол. И не шевельнулся Хикмат. И взяла мать его руку и провела ей по лбу царя и по щекам, и сунула его руку в бороду царя.
- Вот что такое смерть, сынок... Это твоя работа. Вот отец, которого ты убил. Ты понял что такое смерть?
И окунула мать руку Хикмата в остывшую кровь царя. Улыбнулся Хикмат, понравилось ему рукою ощущать смерть. И заметила Мухлисат его улыбку и рассвирепела. Увела его от трупа, положила мать сына на подоконник и открыла окно. И ударил мороз ей в лицо и осушил слезы. И рвал ветер занавеси на окне. Скрипнула дверь и открылась. Посмотрела мать на голого ребенка, лежащего на подоконнике, и сама начала мерзнуть. Не таяли хлопья снега, падающие на ребенка, но таял снег, падающий в комнату. В комнате стал сыро, но не намокло лицо Мухлисат. И столкнула Мухлисат ребенка с подоконника и закрыла окно. Скрипнула дверь и сама закрылась. И стояла мать у окна и думала: "Пусть лучше умрет Хикмат, чем умру я сама".
И промелькнула тень в комнате, и вскрикнула мать от ужаса. И опять промелькнула тень. Дрожал голос Мухлисат, когда она спросила:
- Кто здесь? Кто ты?
- Истина.
И испугалась мать, и не поняла она, кто пришел.
- Чего ты хочешь?
- Хочу, чтоб ты выглянула в окно.
И выглянула мать в окно: снег шел, не переставая, и на снегу лежал ее ребенок. И услышала мать голос Истины:
- Что ты слышишь, Мухлисат?
- Голос Хикмата.
- Что он сказал?
- Произнес имя шейха.
И закрыла Мухлисат окно и отскочила от окна. Поняла мать: Хикмат не умрет, она не сумела убить сына. И поняла Мухлисат, что, как только снег перестанет, вместе с ней умрет и шейх, и не останется на земле человека, знающего тайну Хикмата. И намокло лицо Мухлисат от растаявшего снега. Подбежала она опять к окну и открыла его. Морозный ветер и снег ударили ей в лицо. Выскочила она через окно на улицу, упала и прижалась к сыну. Стала мать целовать холодное лицо сына, прижала она к груди ставшее удивительно легким тело сына и заговорила:
- Хикмат, почему ты меня убиваешь? Оставь мне жизнь, дорогой мой...
И увидела Мухлисат, что Хикмат улыбается. И рассвирепела она. Бросила ребенка на снег и через окно забралась в комнату. И заговорила с нею Истина:
- Мухлисат, не проси ничего у Хикмата! Не говори, что ты ему мать. Не говори, что ты дала ему жизнь, сделала ему много добра. И не проси, чтоб он сохранил твою жизнь.
- Почему?
- Он ничего не видит. Нет у Хикмата глаз… Не понимает он, чье имя произносит…
И сошла с ума мать, заметалась по комнате и упала на пол. И посмотрела Мухлисат на труп царя и сказала:
- Почему ты улыбаешься, там под окном и сын твой улыбается?..
И захохотала Мухлисат страшным голосом. И хохотала до тех пор, пока опять не промелькнула тень. Увидела она тень и замолчала. И услышала Мухлисат голос Истины:
- Мухлисат, взгляни в окно...
И взглянула Мухлисат в окно. По-прежнему шел снег, и дул ветер, но не было под окном ребенка. Не лежал под окном ребенок, осталось лишь потемневшее от растаявшего снега мокрое место.
И сказала мать:
- Снег растаял на моем сыне, теперь он стал теплым... И промелькнула тень:
- Не стал он теплым, и не растаял на нем снег. Ушел твой ребенок.
- Куда?
- В вечность...
И заскрипела дверь и открылась. И побежала мать закрывать дверь. И закричала, и бросилась Мухлисат к окну. 
И перестал снег идти...
И упала Мухлисат на окно, выпала наружу, и упало ее тело прямо на темное место, где лежал Хикмат. 
И не видел всего этого Хикмат...

                  4

И произносит безглазый ребенок наши имена. И идет снег...
И идет снег, днем и ночью, и на рассвете; идет крупно, спеша борясь с ветром, как бы оставляя раны на всяком месте, куда опускаются хлопья...
И будет Хикмат произносить имена...
И будет идти снег...
И будет идти...


                 __________________


             

         "Мысли"




          * * *
Смотрел в окно. Увидел тебя. Женился на тебе.
Прошло время, и ты попросила:
- Посмотри в окно...

         * * *
Ярко светило солнце. Его лучи освещали деревья, лица детей, надмогильные камни...
Своими переживаниями оно поделилось с горящей спичкой:
- Может быть, я не так ярко свечу, может быть, они недовольны?..

        * * *
Лужа и Океан поспорили. Проиграл Океан, не смог доказать луже, что он глубже. Океан разозлился; возмутился...
Успокоился...
И заплакал...

        * * *
Опять строил стену. Но не достроил. Он надеялся, что сын достроит. Сын не достроил. И пальцем не шевельнул, надеясь на своего сына. Его сын разрушил и то, что было.
У всех троих могилы находятся рядом...
- Птичка, что ты так Родину любишь?
- Жалко ее... Маленькая ока, одной грудью защитить можно.
Шла копейка...
- Я рубль, я рубль! - кричала она. Встретила рубль.
- А я тогда что? - спросил рубль.
- Не знаю, - ответила копейка, - первый раз вижу…
Снилось матери, что сын, весь мокрый от пота корчится в постели. Не может он спать. Вся простыня мокрая от пота.
Со временем она получила письмо от сына. Он писал, что болел, лежал в госпитале, ему сделали операцию, и теперь, мол, у него все хорошо.
Письмо было помятое.

         * * *
Когда я родился, отец посадил дерево. Росли вместе. Отец мне давал пищу, а дереву - воду. Я полюбил дерево. Оно в ответ летом укрывало меня под своей тенью. Вдруг дерево исчезло.
Теперь я сам отбрасываю тень...

       * * *
Восемнадцатилетняя девушка окончила школу, сдала экзамены, пришла домой.
Мать сидела на веранде. Девушка села рядом и положила голову на колени матери. Вымолвила:
- Мама! 
И умерла.

       * * *
Три рыбы. Одна в реке, другая в озере, третья в море. 
И почему только люди ссорятся?

      * * *
Осень. Муж и жена смотрят в окно. Под окном растет дерево. 
Муж: Листья начинают желтеть... 
Жена: Уже пожелтели...

      * * *
Зажглась спичка. Никто не заметил. Потемнело. Теперь заметили.
Спичка стала гаснуть и заплакала:
- Спасибо тебе, темнота...

     * * *
Шло сердце. Встретило богатство.
- Куда собралось, сердце?
- О детях Аллаха надо заботиться... Богатство посмеялось над сердцем,
- У Аллаха нет детей...
- Есть. Доброта, мудрость и талант. Их я ищу...

     * * *
- Дедушка, когда ты был маленьким, писал: "Мы не рабы, рабы не мы?"
- Писал...
- Мы уже не пишем так...
- Пишете...
- Я ни разу еще не видел, чтобы кто-нибудь так писал...
- В укромном месте пишут...

     * * *
Бежал ребенок. Упал. Ушиб коленку. 
Схватился за нее:
- Папа, я коленку ушиб, пожалей меня...
... Как взрослый Аллаху...

    * * *
- Нет справедливости!..
Не поверил. Пошел искать справедливость. Хан разозлился и посадил героя в тюрьму.
- Почему человека сажают из-за того, что он ищет справедливость?
- Потому что нет справедливости!

    * * *
Двое писали. Один написал белую книгу, другой черную.
- Ну и какая книга осталась? 
- От книг ничего не зависело...
В белое время читали черную книгу, в черное время читали белую книгу...

    * * *
- Жизнь, люди идут на кладбище, чтобы рыть мне могилу...
- Не верь!
- Меня несут на кладбище.
- Не верь!
- Жизнь, все, я в могиле, я ничего не вижу, ничего не чувствую... 
- Прости...

   * * *
Солнце везде встает по утрам.

   * * *
- Вот бы узнать, есть ли на самом деле ад и рай...
- Это очень легко узнать.
- Как?
- Умри...

   * * *
Шел. Увидел блестящую вещь. Подумал, что золото, нагнулся и поднял. Оказалось медью. Разозлился и выбросил. 
Голос сверху:
- Медь-то ты выбросил, а то, что нагнулся, как куда выбросишь?

   * * *
- Что так на мою шапку уставился?
- Голову хочу разглядеть...

   * * *
Дома лежал рулон бязи. Приготовили для савана. Пришло много гостей. Одеяла для всех не хватало. Жена положила меня на ковер, постелила и накрыла бязью.
- Как хорошо спалось!

   * * *
- Часовая стрелка, что ты отсчитываешь?
- Часы.
- Минутная стрелка, что ты отсчитываешь?
- Минуты.
- Секундная стрелка, что ты отсчитываешь?
- Века!

   * * *
Сумасшедший убежал из дома. Жена несколько дней искала его. Нашла на обочине дороги, всего в пыли, босым, в оборванной одежде.
- Почему ты убежал? 
- Чтобы мир смотреть...
... Он ел огурец.



                ____________________

             

             "Туман"



По незначительному делу мне пришлось съездить в горное село. Там я познакомился с одной старой женщиной, до того старой, что, казалось, она могла умереть в тот же день. 
Стоял август месяц.
Когда мы, хозяин дома, в котором я гостил, и его друзья, сидели за обильно накрытым столом, дверь бесшумно отворилась, и вошла она. Чтобы описать эту старуху и передать впечатление, которое она на меня произвела, надобны недюжинные способности. Но прежде хочу заметить, что я, изрядно выпивший, от ее вида тут же отрезвел. Представьте себе существо, низенькое, с белыми, спутанными волосами, не покрытыми платком, с пронзающим тебя насквозь взглядом. Глаза у нее были маленькие и красные, голова время от времени тряслась, и тогда казалось, что глаза исчезали, но взгляд ощущался всем телом. Одета она была в грязное короткое платье темного цвета. Жилистые коричневые руки тоже все время тряслись и были очень коротки для ее тела. На голых ногах были галоши… Надо было бы начать ее описание с ног: они в первую очередь обращали на себя внимание; их холодная жесткая белизна резала глаза. Трудно было поверить, что передо мною женщина; если бы кто-нибудь мне сказал, что встречусь на улице со старостью, то я представил бы себе эту женщину. Если бы меня спросили, что труднее всего сравнить в мире, я бы ответил: эту женщину, стоящую в дверях, и песню. Не знаю почему, но, когда я разглядывал ее, мне вспомнилась старинная аварская песня, и я очень ясно ощущал несоответствие между женщиной и песней. Я не в состоянии точно передать это свое ощущение.
Некоторое время она, улыбаясь, рассматривала меня. Но вскочили двое из сидящих и стали ее выпроваживать, чему она сопротивлялась. Их голоса доносились уже из-за двери, а хозяин дома мне пояснил:
- Сумасшедшая.... Даже не знает своего имени. Уже лет десять, как появилась у нас. Никто ничего о ней не знает. Обосновалась в развалюхе на окраине села и живет. Вот как сейчас, ходит из дома в дом, и люди подкармливают ее из жалости. Однажды пришла...
Женщина заплакала за дверью - и хозяин замолчал. А двое молодых людей, пытавшиеся выпроводить ее, разом отступили назад. Так бывает, когда неожиданно получается какое-то мерзкое дело. Я думаю, произошло бы то же самое, если бы мать со злостью крикнула на своего ребенка: "Сдохни!" - и это исполнилось.
- Почему вы не заходите? - спросил я у старухи и обратился сидящим. - Почему ей нельзя посидеть с нами? - Но мне никто не ответил. Тогда я опять повернулся к женщине: - Войдите же! Войдите, садитесь...
Конечно, с моей стороны было бестактностью на правах хозяина приглашать за стол человека, которого только что хотели выпроводить. Но если бы я не разговорил старуху, то пожалел бы об упущенном случае и проклинал бы себя: когда я встречаю человека странного поведения, я обязательно должен познакомиться с ним поближе. Наверное, это у меня болезнь такая. В конце концов, из-за уважения к гостю все согласились, чтобы старуха осталась... Но улетучилась теплая атмосфера, царившая в комнате, и прежняя веселость к нам уже не возвращалась.
Я пододвинул к женщине тарелку с едой; она к ней не прикоснулась. Может быть, она нас стеснялась. Хотелось, чтобы женщина привыкла к нам, и чтобы мы могли общаться как прежде. Однако ничего не получалось: застольная бесед не клеилась, а пища не шла.
Существовал бы другой запах, чтобы сравнить с тем, что шел от нее, я бы назвал, какой это был запах, но при всем своем старании не могу припомнить ничего похожего.
- Как вас зовут? - обратился я к ней.
Женщина вздрогнула, повернулась ко мне и улыбнулась.
- Этот человек приехал издалека, оттуда... Он исполнит каждое твое желание, ты ему все расскажи. Отвечай на все его вопросы… Для этого он приехал. Он один из рода пророка Мухаммеда...
Эти слова, произнесенные одним очень неприятным молодым человеком, сидевшим с нами, произвели на старуху странное впечатление. Я никогда не видел, чтобы человек менялся так неожиданно. Как будто какие-то невидимые руки массировали ее лицо: на нем не было ни одной мышцы, которая бы не двигалась.
- Ага, - вырвалось у меня. У меня мог вырваться и любой другой звук, тут от меня ничего не зависело.
- Есть у меня что сказать, - произнесла женщина. Голос у нее был молодой, но, наверное, такой голос бывает у безъязыкового; казалось, это шум, воспроизводимый ветром; как будто голос шел не изо рта, а откуда-то из горла и распространялся по комнате. - Есть у меня что сказать. Я хотела, чтобы приехал такой человек как ты... Я эту историю никому... не рассказывала, это случилось, потому что... Я расскажу... Ты... Я умру когда...
Слова у нее соединялись друг с другом как-то странно, и трудно было уловить их смысл. Если у человека слова действительно являются отображением мыслей, то в ее голове мысли имели не такой порядок, как у остальных людей.
Не знаю, как на других, но на меня в тот вечер рассказ женщины произвел сильнейшее впечатление. Это был даже не рассказ. Не знаю, как лучше его назвать, пожалуй, это была целая повесть. Её я и хочу вам пересказать, но только от себя, как будто я был свидетелем всего. Я ничего не сократил, но кое-что добавил: есть в рассказе места, которые трудно понять без пояснений. Если у вас хватит терпение дочитать до конца (вы ведь тоже человек нашего времени), то вы эти места заметите и поймете, почему я их добавил, и простите мне.

                 1

Хочу начать с некрасивой девушки. Это была восемнадцатилетняя девушка с очень жадными глазами на очень некрасивом лице. Но больше всего юность девушки портила ее левая рука: в два раза короче, правой, рука была маленькой, как у ребенка. В семье (а семья, кроме нее, состояла только из отца и матери) боялись руки своей дочери. Особенно сильно рука пугала людей, когда двигалась: человека бросало в дрожь, когда он видел сбоку у девушки нечто белое, как снег, и двигающееся, с маленькими пальчиками.
Родилась она вдали от людей, на хуторе, отстоящем от ближайшего села на 22 километра. Ночь, когда родилась девочка, была ясная и удивительно тихая; кроме плача новорожденной, ничто не нарушало тишину. Жене помогал только муж.
Там, в селе, у матери девочки когда-то был возлюбленный. Выходя замуж, она сама призналась своему нынешнему мужу, что женщиной ее сделал прежний возлюбленный. Муж ей ответил:
- Про это знают только Аллах и ты...
Больше к этой теме ни муж, ни жена никогда не возвращались.
Когда человека что-то беспокоит, мало того, когда беспокойство всю жизнь гложет его душу, оно накладывает отпечаток на все его поступки. Если какие-либо поступки человека непонятны, то обычно они вызваны именно тем чувством беспокойства, о котором не знают другие. Так, чем бы ни занимался, голодный, он все время думает о пище. Точно так же лежал на обоих, на муже и жене, отпечаток проступка, совершенного ею в молодости...
На следующий день после родов муж пошел за водой к реке, протекавшей невдалеке от их дома. Тут он обнаружил, что абрикосовое деревце, росшее на берегу, вырвано с корнями, причем вокруг не было ни сорванных веточек, ни листьев. Муж ничего не сказал об этом жене.
И еще девочку никак не назвали. Отец не понимал, зачем ей имя, а мать не стала перечить... Девушка (имени-то у нее нет!) не выучилась ни единой букве, не видела телевизора, электрической лампочки, газеты и всего прочего, придуманного людьми, чтобы быть подальше от природы.
Для девушки весь мир заключался в реке, протекающей перед хутором, тропинке, по которой они с матерью шли в поле и обратно, черном от сажи казане, в котором варили еду... Она не знала ни сказок, ни песен. Оставаясь наедине с собой, разговаривала с облаками, с домашним скотом, с урожаем, который волоком доставляли домой. Больше всего она любила сидеть на берегу реки или смотреть на костер.
Девушка не знала, что она некрасива; она просто не умела отличать красивое от уродливого. Ей нравились узоры, создаваемые на лугу цветами, нравились их запахи. Ей нравилось смотреть, как прыгает с камня на камень олень. Но она не понимала, что цветы красивы, а лягушка - нет, не понимала, почему нельзя сравнивать змею с оленем. В природе для нее не существовало понятий красивого и некрасивого.
Конечно, она видела, что ее рука не такая, как у матери или у отца, и собственная рука ей мешала. Но она не знала, что ее рука уродлива.
Мать видела, что дочка растет, что она ущербна, и понимала что надо что-то предпринимать. Мать этот вопрос с каждым днем это все больше тревожило, но поговорить с мужем она не решалась. К нему, мужчине с огрубевшими руками, морщинистым лбом, обросшему бородой, с висящим на поясе ножом, трудно было подступиться с подобным разговором. Но жена не выдержала и в один ясный вечер, наконец, решилась.
- Растет у нас дочь, - начала она - Уже взрослая...
- Ну, - произнес муж и посмотрел на небо взглядом человека, который хочет угадать, будет сегодня дождь или нет.
- Несколько дней тому назад подошла, мол, была на реке… На машине, говорит, люди приехали, мужчины и женщины. Две женщины... Что-то выпили, говорит, из бутылки...
- А что она делала на реке? - он опять посмотрел на небо. – Кажется, не будет...
- Потом, говорит, они разделись...
- Ну! О чем это ты? Что ты несешь?!
Мать замолчала, но ненадолго. Из хлева, донесся голос теленка, который болел. Мать хотела договорить до конца, потому что знала: если сегодня этого не сделать, потом будет еще труднее, а может, боль¬ше она просто не осмелится заговорить с мужем о дочери.
- Так ведь девушка уже все замечает. Недавно у меня спросила, почему, мол, ты спишь вместе с отцом...
Муж плюнул, встал и ушел. Жена не смотрела ему вслед, но по тому, как хлопнула дверь, догадалась, что он вошел в дом. Она понимала, что муж не в силах ничем помочь и разговором ничего не изменишь. "Ну что он сделает?.. Он ведь тоже видит, как уродлива дочь", – думала женщина. Но молчать и ничего не предпринимать она тоже не могла.
Сзади бесшумно подошла дочь и тихо села рядом с матерью… Напомню, что у девушки были жадные, как у отца, глаза. Матери порой казалось, что дочь больше походит на некое дикое существо, чем на человека.
- Мама, почему отец не подождал, пока ты ему все скажешь?
Мать вздрогнула, не сразу поняла, чей это голос раздался рядом, потом удивилась тому, что дочь сумела подойти к ней так бесшумно. 
- Ты что, подслушивала? 
- Услышала, когда шла сюда, - ответила девушка, закидывая косу за спину своей неразвитой рукой.
Рука появилась вдруг, неизвестно откуда; как будто не девушка управляла ею, а сама она делала, что хотела. Вот захотела - закинула косу за спину. Мать испытывала чувство человека, которого облили холодной водой, но не подавала вида.
- Нельзя подслушивать, когда говорят взрослые...
- Почему?
Мать не знала - почему.
В тот же день, поближе к вечеру, муж рассказал жене об абрикосе на берегу реки. Но жена не поняла, при чем тут абрикосовое деревце.
Муж попробовал объяснить:
- Сегодня я увидел, что на том самом месте растет другой абрикос...
- Ну и что? Чему тут удивляться?
- Не знаю...

               2

Вдали, левее от дома, девушка увидела небольшой мигающий огонек. Раньше там огонька она никогда не замечала. Тихо, чтобы не разбудить спящих родителей, девушка вышла в дом и начала раздеваться. Тут она опять увидела огонек. Теперь он светился через стену, как через прозрачное стекло. Девушка испугалась. Но, оставив платье (одета или нет - этому она не придавала особого значения), обнаженная, по-прежнему стараясь не шуметь, она выбежала из дома. За домом чуть задержалась, разглядывая огонек; он мигал на том же месте. Девушка оглянулась. Больше ничто не привлекало внимания, лишь шелестели листья на деревьях вокруг дома, да издалека доносился слабый гул реки. Девушка пошла в сторону огонька… Тут надо бы сказать, что она не могла не идти; что-то неудержимо влекло ее к огоньку... Девушка не замечала камней, кочек, ям, деревьев, ей ничего не мешало. Не осознавая, она преодолевала все преграды и даже не чувствовала, как у нее напряжены все мышцы, не ощущала своего тела. Однако дышала она так, как будто сидела в мягком кресле и отдыхала. Порой ей казалось, что она проходит через какую-то жидкость; она не сводила взгляда с огонька.
Вдруг огонек задрожал, дернулся влево и полетел в сторону реки. Девушка остановилась. Остановился и огонек. Девушка опять пошла к огоньку. Огонек сперва задрожал на месте, потом по воздуху понесся к реке.
У девушки не было никаких сомнений в том, что огонек нес, держа над собой, какой-то человек или некое существо. Она шла все быстрее, но как бы она ни старалась приблизиться, не могла увидеть того, кто нес огонек. Однако идти за огоньком ей стало легче.
На берегу реки огонек остановился. Остановилась и девушка. Потом огонек опустился на камень, лежащий на берегу. Какое-то время он еще излучал вокруг себя свет, а затем погас. Девушка подошла к камню, но на нем ничего не оказалось. Она попробовала залезть на камень и ощупала рукой место, где горел огонек. Камень был удивительно мягкий, и если положить на него руку или поставить ногу, то они проваливались в него. Сначала девушка положила на камень свою левую, неразвитую руку, и она вошла в него по локоть. Как бы девушка ни тянула руку обратно, она не могла этого сделать. Чтобы помочь себе, она оперлась о камень правой рукой, но та тоже вошла в камень. Теперь камень удерживал девушку за обе руки и не хотел ее отпускать...

               3

... Она проснулась. Однако долго еще не могла отделить сон от яви перейти. Когда комнату заполнил утренний свет, проникающий через маленькое окошко (если можно так назвать дыру в стене), девушка посмотрела на свои руки, которые во сне вошли в камень. Они по локоть были мокрыми.
Утром мать решила сходить и собрать дрова, заготовленные мужем на зиму, на одном месте, чтобы удобнее было везти их домой. Она взяла с собой и дочь. Когда они вышли из дома, девушка замерла перед дверьми и не могла вымолвить ни слова: от того места, где в ее сне первоначально появился огонек, и до камня, лежащего на берегу реки, протянулась плотная полоса дыма.
Мать спросила у изменившейся в лице дочери:
- Что с тобой?
Девушка не ответила, продолжая разглядывать полосу дыма. Так могла бы она простоять очень долго, если бы не подошла мать:
- Ты, почему не отвечаешь? Что с тобой? Ио!
- Ничего не случилось. Просто так… Пошли, - ответила она.
Глаза у нее бегали, искали что-то вокруг себя. По дороге она неожиданно спросила:
- Мама, а ты видишь сны? Мать обрадовалась ее вопросу.
- Вижу, почему бы и нет. И этой ночью видела… Видела во сне, что ты замужем...
Мать, конечно, выдумывала, никакого сна прошлой ночью не видела. Она просто хотела перевести беседу на замужество дочери. У матери с дочкой об этом еще ни разу не было разговора. Мать даже не знала, как дочь относится к своему будущему замужеству.
- Я тоже вижу сны… И этой ночью видела, - сказала девушка, не обратив внимания на слова матери, которые дались той нелегко.
Но мать не желала отступать.
- А кого ты видела во сне? - Мать очень хотела, чтобы дочь обратила внимание на это "кого". Но она опять не добилась своего.
- Честно говоря, даже не знаю, во сне я это видела или наяву, - не сводя взгляда с полосы дыма, как будто сама с собой, заговорила девушка.
Наверное, она не замечала мать и думала, что идет одна. Поведение ее действительно было странным. Мать терялась в догадках.
- Почему же ты не знаешь, во сне это было или наяву?
- Никак не могу различить… Вот смотри, мама, ты видишь плотную полосу белого дыма?
- Нет... Что еще за полоса?
- А я вижу...
- Какую полосу?!
- Полосу дыма. Вот она доходит до берега реки...
Мать, давно подозревавшая, что у дочери непонятная страшная болезнь, окончательно убедилась в этом, когда они собрали дрова и пошли к реке, чтобы умыться и, помолившись, отдохнуть.
Пока мать молилась, дочь вертелась вокруг камня. Закончив молитву, мать хотела поругать ее за то, что она не молилась. Но, опередив мать, дочь сказала:
- Мама, потрогай этот камень рукой... Прошу тебя...
Мать встревожилась. Ей показалось, что лицо дочери чернеет. Мать боялась даже заговорить с нею.
- Мама, потрогай... Только один раз… Ну, мама! Мне это очень нужно...
- Зачем?!
- Хочу знать, мягкий ли этот камень...
Мать не могла вымолвить ни слова. А дочь и не смотрела на нее, кружилась вокруг камня, как будто видела его впервые, впивалась в него взглядом своих жадных глаз. Она сама тоже боялась трогать камень руками.
Когда они уходили, она спросила у матери: - Мама, здесь росло это абрикосовое дерево?
- А? - не поняла мать. Она о чем-то задумалась и, казалось, ее только что разбудили.
- Ничего...

               4
Несла свои воды река...
Мать ничего не сказала мужу о странном поведении их дочери. Но каждый раз, вспоминая про это, она испытывала беспокойство. Она ясно видела, что дочь меняется с каждым днем. Менялось не только поведение дочери, менялась она и в лице, менялась вся, до неузнаваемости. Порой матери даже казалось, что это не ее дочь, а кто-то чужой. Иногда надо было позвать ее несколько раз, чтобы она откликнулась. Она редко бывала в состоянии, которое можно было бы назвать нормальным. Несколько раз, отправив ее за водой, матери казалось, что ее зовут. А когда, подумав, что дочь уже вернулась с реки, она выходила из дома, то видела дочь у дверей с пустыми ведрами, зовущей, закрыв глаза своей левой рукой:
- Мама!
И сколько бы мать ее ни расспрашивала, она не отвечала ни на один вопрос. Она как будто удивлялась: ну можно ли что-либо у меня спрашивать? И убегала. А возвращалась только поздно ночью. После таких случаев на следующий день она становилась очень оживленной, радовалась и была всем довольна.
Дочь пугала свою мать и по ночам.
Поздно, обычно ближе к полуночи, дочь вставала и ходила по комнате. Она запирала изнутри двери и трогала все, что ей попадалось. Всего в доме было две двери. Одна наружная, а вторая – ведущая в комнату, где мать с дочерью спали. Эту-то дверь девушка и подпирала отцовской ярлыгой, подкатывала к ней гладкие камни, укрытые старинными паласами, и сама, расставив руки, становилась, прислонившись к ней спиной. Не было никакого сомнения в том, что она не давала войти человеку, который ломится в дверь. При этом она старалась не шуметь, чтобы не разбудить мать. Но мать почти всегда просыпалась, хотя и не поднималась с постели: обеими руками уцепившись за край одеяла, комкая его, следила она за странными поступками дочери.
Укрепив дверь, девушка обычно шла на середину комнаты и раздевалась. Мать видела ее белое тело в падающем через окно лунном свете. И для нее стоило больших усилий, чтобы не закричать от вида левой уродливой руки дочери. Но мать не хотела, чтобы дочь узнала, что за ней следят, и она об этом даже не подозревала.
Однажды в полночь дочь встала, как обычно, закрыла дверь и пошла на середину комнаты. Но раздеваться на этот раз она не стала, упираться спиной в дверь – тоже. Она приблизилась к спящей матери и тихо произнесла:
- Мама... Мама...
Мать не спала, но так искусно притворилась спящей, что, казалось, на кровати лежит человек, умерший несколько дней назад.
- Мама!.. Йо, мама! – звала дочь.
Видя, что мать не отвечает, она отошла от нее и стала на середине комнаты. Вдруг она подбежала к двери и убрала все, чем сама ее и подпирала. Еще раз, окинув мать взглядом, и убедившись, что она спит, девушка открыла дверь и в следующее мгновение исчезла из комнаты. Мать долго еще лежала в постели, пытаясь привести в порядок свои мысли, не зная, что делать и как поступить, и старалась не шевелиться. Однако дочь не возвращалась. Тогда мать не выдержала, поднялась и вышла. Побоявшись идти далеко, мать обошла дом кругом в надежде найти дочь где-нибудь рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы промочить себе ноги и подол платья и убедиться, что дочь находится, не так близко, как бы ей хотелось. Дочь вернулась к утру и сразу легла спать.
С той поры прошло около двух недель. О случившемся ни дочь, ни мать друг другу ничего не сказали. Мать хотела открыть все мужу, однажды даже сделала попытку, но, заметив, что муж усиленно занят чем-то другим и не в духе, отказалась от своего решения. Она видела, что над семьей собираются черные тучи. Все отдалялась от дома, какими-то своими непонятными делами жил муж. Все, меняясь и меняясь, превращалась в чужую и уходила в какую-то другую жизнь дочь...
Мать уже не так боялась выходок дочери, привыкла к ним и решила проследить за нею.
Стояла ночь, озаренная лунным светом, теплая, с легким ветер¬ком. В такую ночь хорошо купаться в реке. Дочь проснулась еще до наступления полуночи. Как всегда, заперла и подперла дверь, затем пошла и стала посередине комнаты, но не разделась. Мать, которая следила за ней и боялась даже дышать, услышала:
- Мама! Йо, мама!
Мать знала: днем пожалеет, что не откликнулась, но сейчас она не могла ответить. Дочь повторила:
- Мама! Йо, мама!
Но мать не могла даже шевельнуться. Дочь больше ничего не произнесла; не торопясь, подошла к двери и убрала все, чем ее подпирала. Затем быстро вернулась на середину комнаты и стала разделаться. Мать видела, как мешала дочери ее левая рука. Если бы сейчас мать заговорила с нею, она бы ничего не услышала: она находилась в своем мире, не допускающем в себя что-либо из мира внешнего. Но все равно мать боялась издать хотя бы малейший звук.
Девушка оставила на себе только ночную сорочку. После того, как дочь вышла, мать недолго пролежала в постели. Так же недолго она простояла перед домом, прикидывая, в каком направлении идти. Может быть, она и не узнала бы, куда исчезла дочь, если бы не услышала голос.
- Вот, вот, иду, - доносился голос дочери вместе с гулом реки. - Не уходи. Иду...
К удивлению матери, голос раздавался как будто рядом, а она поняла, что дочь находится далеко от дома. Она пошла на голос. Дочери не было видно. Мать боялась: если вслепую, недолго наткнуться прямо на дочь, и поэтому она присела. Через какое-то время из-за бугорка поднялась дочь и, подобно дикому зверю, ловко и быстро побежала во тьме к реке. Мать вспомнила, что дочь, когда выходит по ночам, никогда не надевает обувь. А ведь известно, что если ночью на улицу выходишь босиком, то шайтаны могут замучить. К тому же дочь без головного убора, что тоже привлекает шайтанов. Встав, чтобы идти за дочерью, мать решила, что именно с этого и начнет разговор с нею.
Мать и дочь, скрываясь, как воры, приближались к камню, лежащему на берегу реки. Дочь за все это время ни разу не оглянулась. Когда до камня оставалось шагов десять-пятнадцать, она остановилась. А мать быстро спряталась за дерево, оказавшееся рядом. Дочь, подождав немного, стала раздеваться. Затем, совершенно голая, распустила волосы и спрятала в них свою левую руку. Белея телом, девушка, походкой, какой вступают в холодную воду, приближалась к камню. С того места, где спряталась мать, невозможно было увидеть, чем будет заниматься дочь у камня. Мать решила укрыться за бугорком, который находился на расстоянии нескольких шагов. Но дочь, оглянувшись, могла увидеть ее, поэтому, все надо было проделать в одно мгновение. Отринув от дерева, она зацепилась за что-то платьем и услышала, как оно рвется. Но это ее мало заботило, она лишь испугалась, что дочь услышит звук рвущегося платья. Женщина замерла за бугорком.
Услышав шум, дочь вскрикнула от испуга; оглянулась, прикрывая правой рукой груди, и присела, пытаясь спрятаться. Теперь мать и дочь обе, присев, ждали, что произойдет дальше. Обе слышали гул реки, подобный гулу текущего времени. Вдруг девушка поднялась, стала спиной к матери и заговорила с неким человеком, кого мать не видела.
- Что это было? Ты ничего не видел? Я слышала… Какой-то странный звук...
Она повернулась в ту сторону, где находилась мать, и теперь стояла спиной к камню. У матери уже ныли ноги, но она не решалась встать, даже не думала об этом. Дочь опять повернулась к ней спиной.
- Раньше я такого звука не слышала… По-моему, раньше и ты был чуть ближе... - Некоторое время молчала. - Я... Я боюсь, очень... Лучше я вернусь... Ты не обижайся... Я не могу, - девушка заплакала.
Девушка пошла к тому месту, где она оставила свое платье, оделась, кое-как поправила волосы, и, постоянно оглядываясь, направилась к дому.
Когда мать вернулась, она уже спала. Одеяло с кровати матери валялась на полу. В эту ночь мать не спала, а на рассвете, когда, наконец, задремала, дочь, толкнув, разбудила ее:
- Мама, сегодня ночью ты куда-нибудь собираешься?
Мать вспомнила все, что произошло ночью, но не могла понять, чего от нее хочет дочь, и не вымолвила ни слова.
Дочь еще раз тронула ее за плечо, засмеялась и сказала:
- Какая ты мягкая!...
Она выбежала из дома.
Через два дня мать еще раз проследила за дочерью.

                 5

Все происходило почти так же, как и в первый раз. Но ночь была гораздо темнее; звезды сияли, как глаза некоего существа, и производили странное впечатление оттого, что не были расположены парами.
Ровно в полночь дочь проснулась, встала, все проделала, как и в прошлый раз, затем опять оделась и выбежала из дома. Только на этот раз она не позвала:
- Мама!
Мама подождала, пока она успеет уйти подальше, и тоже вышла из дома. Как и в первый раз, мать спряталась за тем же самым бугорком и следила за дочерью.
Не доходя до камня несколько шагов, девушка остановилась, оглянулась и произнесла:
- Вот и я пришла… Почему тебя не видно? Ты сегодня не выйдешь?... Что-нибудь случилось?...
Девушка прислушалась; ни единого звука. На мгновение мать перевела взгляд на камень, но ничего, кроме него, не заметила. Снова посмотрела на дочь: она стояла уже голая. За такое время невозможно было раздеться.
- Теперь ты видишь меня? - спросила девушка и засмеялась. - Ну вот... А если видишь, почему же не выходишь? Что-то плохо слышу. Подожди, подойду поближе... - Говоря так, девушка приблизилась, было к камню, но вдруг закричала и с испугу присела. Мать, гоже сильно испугавшись крика дочери, наклонилась еще ниже.
- Что это? Кто это сделал? - заговорила, поднявшись, дочь через некоторое время. - Что с тобой хотели сделать?...
Девушка подошла к камню, но не прямо, а, обходя что-то лежащее перед камнем, на которое нельзя было наступить. Мать ничего не видела, а привстать она боялась.
... Если у вас хватило терпения дочитать мое повествование до этого места и если намерены продолжить сие занятие, то вам следует знать, что, перед камнем отец дочери выкопал большую глубокую яму. Если бы кто-нибудь изо всех сил толкнул камень сзади, то он упал бы в яму и там остался. Отец вырыл яму не потому, что знал про связь камня со своей дочерью, а для того чтобы убить себя. Он предпочел раздавить себя большим тяжелым камнем, чем воткнуть в себя нож, повеситься, прыгнуть с высокой скалы или утопиться в реке. Для этого достаточно было слезть в яму и чуть-чуть подкопать еще; и камень, опустившись в яму, раздавил бы человека, пока он успеет произнести какое-нибудь слово. С таким вот расчетом отец девушки и вырыл яму. Почему он выбрал именно такую смерть, я не знаю, может быть, потому, что так - труднее, но как он дошел до мысли о самоубийстве, я объясню, как смогу, если, конечно, вы прочтете все до конца.
Но вернемся к дочке с матерью...
Совершив небольшой круг, девушка подошла и заглянула за камень, и так обрадовалась, как будто увидела там свое счастье. Чтобы было понятнее, о чем я рассказываю, представьте себе, молодого человека, а перед ним - обнаженную девушку, попробуйте представить себе ее поведение.
- Что же ты спрятался? Подожди… Отстань… Ну, подожди же, - просила девушка и отклонялась назад. В такой позе она простояла молча, вдруг выпрямилась и жадно задышала. - Фу! Чуть не задушил... Подожди... Больно же...
Она не трогалась с места, упираясь спиной в камень, а руки то вытягивала вперед, то поднимала вверх.
- Не наваливайся на меня!... Подожди, что я тебе скажу… Подожди же, больно очень... - упрашивала она и так дышала, как будто бежала изо всех сил.
Мать смотрела на свою дочь, мало что, понимая, и не знала, что думать. Она видела, что, кроме дочери, здесь никого нет, и никто ее не трогает, и страх ее все усиливался.
Притихшая девушка уже ничего не говорила, мать только слышала, как она стонет и глубоко дышит. Правую руку она держала перед собой таким образом, как будто прижимала к груди что-то большое, а левой, недоразвитой, вообще не было видно.
- Фу-у-у, - вдруг всем телом расслабилась девушка. - Хоть теперь отойди чуть-чуть, - она вытянула вперед правую руку. - Странный ты человек… Ни о чем больше не думаешь, кроме как об этом...
Соскользнув голой спиной по шероховатому камню, девушка села, продолжая упираться в него. Мать, прячущаяся за бугорком, была уверена, что сходит с ума. Чтобы увидеть свою дочь, теперь ей необходимо было привстать, но ничто не заставило бы ее сделать это. Она продолжала слышать голос дочери.
- Сядь и ты. Сядь… Наверное, впервые видишь мою руку?... Кто рыл тебе эту яму? Да?! Ни за что не поверю. Ни за что! Зачем ты ему нужен?... Нет, не знают. Мать не знает, отец - тоже. Я убеждена... Я же только ночью прихожу... Правда, мать что-то подозревает, но что отец ни о чем не догадывается, я убеждена. Сейчас расскажу, подожди… Такого сна я раньше никогда не видела... Ночью я вышла по своей надобности и на пороге встретила какое-то странное существо. Я никогда такого не видела… С густыми волосами… Нет, нет, еще гуще, и мягче, чем твои. Сперва я хотела перешагнуть через него, но потом решила его прогнать, и крикнула так, чтобы родители не проснулись, но оно не испугалось, даже не шевельнулось. Я вернулась в комнату, надела чарыки, вышла опять и хотела ударить его ногой. Тут оно подняло голову, и посмотрел на меня. Я так испугалась! Каким-то внутренним голосом оно говорит... "Не трогай меня, я кошка...". А я никак не пойму, что это за существо… Когда оно заговорило, у меня страх прошел. Я нагнулась, чтобы погладить его, но не смогла. За моей спиной стоял отец. Он сказал: "Оставь ее, не трогай. Она мертвая"... И я проснулась. Еще не рассвело. Я встала, и ничего не надев, быстро побежала к двери. Там на пороге лежала эта мертвая кошка. Я взяла ее за хвост, отнесла и бросила под камень за домом… Клянусь Аллахом! Что ты смеешься? Ну, знаю же.... Даже холод от нее чувствовала… Пошли, пошли. Я не найду?! Посмотрим...
Мать заметила, что дочь встает, а она сама продолжала сидеть, не шелохнувшись.
- Пойдем... Ты думаешь, я боюсь? Нет, не боюсь… А все-таки мне эта яма не нравится, - девушка указала пальцем в землю, должно быть, на яму. - Мой сон, и эта яма… Для чего, интересно, понадобилось отцу рыть ее?..
Девушка все дальше удалялась от места, где скрывалась мать, но мать не могла проследить за ней, не могла даже шевельнуться. Она ничего не понимала; была лишь уверена, что дочь ее сошла с ума.... У ее дочери есть некий свой мир, о котором ни мать и никто другой ничего не ведает. Она не знала, что делать, как поступить. Ни с чем подобным она раньше не встречалась. У нее отекли ноги; приходя в себя, она почувствовала холод и удивилась тому, что дочери не было холодно.
Она побоялась идти за дочерью и сразу побежала домой; надо было спросить у мужа совета, вместе решить, что делать. Она стала будить мужа...
Но до этого, заходя в дом, мать вспомнила о сне дочери и долго стояла, рассматривая порог.
Пока жена рассказывала, муж сидел на топчане; он не шевель¬нул ни одним мускулом лица, лишь два раза провел рукой по бороде. Жена рассказывала не только про дочь, она добавляла и от себя, давала происходящему с дочерью свою оценку. "Когда я была маленькой, вспоминала она, - там, в селе, жила по соседству девушка, с которой происходило такое же; потом выяснилось, что она была связана с шайтанами… Очень много в этом мире вещей, не доступных нашему пониманию, а Аллах всемогущ! Нет ничего такого, чего не смог бы Он сделать"...
- Нет твоего Аллаха! - вскричал вдруг муж. - Не существует он...
Женщина вздрогнула.
- Я говорю тебе: нет Аллаха! - кричал муж. - Как ты на меня ни смотри или вообще не смотри, нет Аллаха! Нет ни пророков, ни шайтанов, ни других миров. Ничего подобного не существует. Есть только природа! Природа! И твоей дочери ничего не нужно, кроме мужчины! Муж-чи-ны! Она не может жить без мужчины, так ей диктует природа.
Вот почему она сходит с ума… Нет Аллаха, нет... Я вчера целый день рыл яму... Нет Аллаха. Ничего нет, есть только природа. Жестокая, несправедливая и слепая природа уничтожающее, все слабое... Больше ничего нет!
Когда он высказывал все это, кроме губ и языка, у него не двигалась, повторяюсь, ни одна мышца. Если бы не жадные горящие глаза мужа, жена бы подумала, что перед нею сидит мертвое тело.
- Себе жизнь мы испортили, - сказал он, немного помолчав и по-прежнему не двигаясь, и добавил нецензурную брань.
Жена знала, что, если муж, обычно молчаливый, что-либо говорит, то его нельзя прерывать, иначе он злился. Но сегодня она не собиралась отмалчиваться, надо было решить проблему с дочерью до конца, выяснить, что делать дальше.
- Твоя дочь связана с шайтанами, - сказала она, когда муж замолчал. И произнесла это таким слабым голосом, что даже усомнилась, услышал ли он ее.
- Ничего подобного... Ей нужен мужчина.
Она даже удивилась тому, что он не разозлился.
- Ей нужен мужчина... Но я же не пойду искать ей мужа. Оставь меня в покое...
Оба помолчали. Было еще далеко до утра, но уже подул предрассветный ветерок. В комнате становилось холоднее. У мужа, сидящего в одной сорочке, от холода посинела кожа. Однако при слабом свете керосиновой лампы жена этого не замечала. Взгляд ее наталкивался на книги мужа, сваленные в угол, которые он не трогал вот уже 15-20 лет. По ее мнению, ничего хорошего в книгах не было. И поведение мужа, сидящего перед нею, было этому явным подтверждением. Она была убеждена, что муж тоже лишился ума.
- Я вот что хочу сказать тебе, - опять заговорила она. - Наша с тобой жизнь, неважно как, но прошла, и тут мы ничего не изменим. Да нам и не надо ничего... Нам надо подумать о дочери, больше этого некому делать.
- Чего ты хочешь? - перебил ее муж, опасаясь, что она будет говорить долго.
Жена замолчала и посмотрела ему в глаза. Она мучительно думала, можно ему говорить такое или нет… Затем встала и произнесла:
- Наша дочь не от тебя...
Муж ничего не ответил, но она понимала, что в эту минуту он вспомнил Пирбудага. Вы, читатель, помните что жена сама призналась мужу в ошибке своей молодости. Муж про это не забывал. Да, у его жены была связь с Пирбудагом, но девочка родилась не от последнего. Впрочем, к моему повествованию это никакого отношения не имеет...
Сказанное женой муж воспринял как вопрос: а ты разве не мужчина? И жена хотела, чтобы муж ее именно так и понял. На большую открытость она не осмелилась... Муж ничего не сказал в ответ. Она ушла в свою комнату.
Когда мать вышла, дочь уже спала. Собираясь лечь спать, женщина заметила, что из-под кровати дочери выскочило какое-то существо и побежало к дверям. Тут же раздался скрип открывающейся двери. Если бы она узнала, что из комнаты выбежала, кошка, она бы не смогла заснуть. Этой ночью мать спала, а следующую ночь...

                 6

В следующую ночь река так же несла свои воды...
По своему обыкновению, дочь проснулась в полночь, и вместе с нею проснулась и мать. Все произошло в том же порядке, что и прежде. Когда дочь вышла, через некоторое время вслед за ней отправилась и мать. Осторожно пробираясь за дочерью, она вдруг услышала сзади шорох. Она спряталась, испугавшись, что уже поздно, и ее, может быть, уже заметил тот, кто шел следом. Если это шел человек, то он мог быть или тем, кто встречался с ее дочерью, или мужем. Но кем бы он ни был, мать решила подождать, ведь дочь пойдет именно к камню и можно не бояться потерять ее. Ждать пришлось недолго; появился муж. В свете луны видно было, что он упустил того, за кем следил, и, не зная, куда идти, кружился на месте. Но женщина не догадывалась, что муж следил за ней, приняв ее за дочь… Вдруг от реки донеслись крики. Кричала их дочь. Отец, не теряя осторожности, по-воровски побежал в ту сторону. Подождав, пока он исчезнет во тьме, женщина так же осторожно украдкой устремилась вслед за ним.
Когда женщина приблизилась к камню, она услышала голос дочери, говорящей что-то, но не могла понять ни слова. А подойти поближе она боялась: ее мог заметить скрывающийся где-то рядом муж.
Он возник прямо перед нею совершенно неожиданно. Во тьме, на расстоянии 10-15 шагов, фигура мужа показалась женщине огромной и почему-то мокрой. Не оглядываясь, он шел на голос дочери. Следом пошла и жена. Все сильнее гудела река. Она разглядела у камня фигуру мужа. Голос дочери пропал и самой ее не было видно. Но на этот раз женщина спряталась еще ближе: сегодня она хотела непременно все увидеть и услышать.
- Что ты тут делаешь? - спросил муж у кого-то невидимого.
- Папа, - раздался из ямы голос дочери, - я упала сюда… Эта яма появилась здесь позавчера. Ты выкопал ее для камня. Она таких же размеров... Правда, же, я хорошенькая? Смотри...
Отец опять заговорил только через некоторое время.
- С кем ты говорила? - спросил он. - Кто здесь с тобой?
Из ямы раздался смех дочери.
- Лучше не зли меня, - сказал отец. - Вылезай из ямы...
Жена чувствовала, что муж пытает заглушить поднимающуюся в нем злость. Но дочь продолжала смеяться, как будто ей не было никакого дела до чувств отца. Она чуть ли не издевалась над отцом. Мать решила подойти поближе, чтобы видеть отца с дочерью и слышать их разговор, она больше не могла терпеть. Но она боялась камня; ей казалось, что это какое-то живое существо.
- Я же с тобой говорю! - склонился муж над ямой. - Ты почему не слушаешься отца?
- Сейчас ты для меня не отец, а мужчина, - раздался из ямы голос дочери. - Почему ты не смотришь, какая я? Смотри сюда...
Мать никак не могла разглядеть дочь; тогда она встала, сделала большой круг и подошла к камню с другой стороны. Теперь она оказалась справа от камня, а муж находился слева; яма же, вырытая перед камнем оказалась между мужем и женой. Теперь мать хорошо видела дочь, стоявшую в яме. Она была совершенно голая, с распущенными волосами; которые скрывали ее маленькую левую руку. Правую руку она держала под молодыми грудями, приподнимая и покачивая их каждый раз, когда смотрел отец. Дочь проделывала это без всякого стыда, завлекая мужчину всем тем, что в женщине может привлечь его. Мать видела дочь очень хорошо, даже заметила, что ноги ее в грязи, а пальцы ног скрывает жижа. Рассматривая дочь, мать почувствовала холод, хотя ночь была теплой. Она боялась камня, все время боялась прикоснуться к нему. Ей казалось, что камень дышит.
- Что же ты, мужчина, молчишь? Если бы ты не пришел, со мной был бы другой. Ну, говори... Почему ты не спускаешься ко мне? - говорила дочь, выставляя в лунном свете свое молодое тело и проводя по нему правой рукой. - Разве ты не видишь, какая я?..
Отец не отвечал.
- Спускайся… Спускайся ко мне, - призывала дочь, показывая ему все свое тело, чистое, очень красивое, как у дикого зверя. - Смотри на меня... Смотри...
Жена, выглянув из-за камня, посмотрела на мужа; тот оглядывался.
-  Ну, спускайся! Не бойся...
- Мне нельзя спускаться… Нельзя... там погибну... Лучше ты вылезай...
Жене не верилось, что это голос ее мужа. Голос был удивительно нежный, молодой. Вся жестокость и грубость, присущие ему, исчезли.
- Погибнешь? Лучше говори правду, признавайся, что у тебя не получится с молодой женщиной! - смеялась дочь.
Муж опять оглянулся; должно быть, чувствовал устремленный на себя взгляд пары глаз.
- Если спущусь в яму, я погибну... Сама поднимайся сюда, ко мне поднимайся...
- Мне нельзя подниматься… Там меня увидят… Здесь я погибну вместе с тобой. Спускайся...
Жена слышала каждое слово, понимала каждое отдельное слово, но ей все время казалось, что смысл их разговора, понятный им двоим, от нее ускользает.
- Не заставляй меня спускаться, - просил отец. Он сел на край ямы, свесив вниз ноги. - Не заставляй, я тебя очень прошу. Не зови меня. Не заставляй.
Он начал спускаться в яму. Жене казалось, что муж ослеп.
Дочь отступила на шаг и начала его рассматривать, как будто только что увидела. Отец приближался к ней, не ощущая жижу под ногами, ничего больше не замечая.
-  Иди... Иди... Иди... - дочь протянула к нему руки.
Отец остановился, как будто ударившись о невидимую крепкую стену. Он вздрогнул, вместе с ним вздрогнула и мать. Если бы за ними кто-нибудь наблюдал, то он тоже бы вздрогнул. Лунный свет освещал левую руку девушки. Теперь отец и мать видели только эту руку.
- Почему ты остановился? Иди, иди... А-а-а! Моя рука?! Ха-ха-ха! Не бойся... Я спрячу ее за спиной, или в волосах... Не бойся... Правда, она меня не всегда слушается...
Но отец больше не мог приблизиться к дочери, а отойти - тоже. Уминая ногами жижу, дочь подходила к отцу... Если бы не грязь под ногами, ее молодые груди вздрагивали бы после каждого шага.
- Что же ты?.. Если права мама, и я не твоя дочь, что же тебя останавливает?..
Откуда она узнала про разговор матери с мужем, никто не знает, и теперь до этого никому нет дела. Дочь начала раздевать отца. А он стоял, как вкопанный. Дочь все проделывала, молча и спокойно, как что-то очень ей привычное.
Мать встала, зашла за камень и стала толкать его в яму. Упираясь ногами в другой камень, наполовину ушедший в землю, она прилагала все силы, чтобы сдвинуть с места этот большой валун. Она знала, что достаточно лишь сдвинуть его с места, но у нее не хватало сил. Тогда она опять подбежала к яме. Девушка и мужчина, голые, лежали там, не обращая внимания на грязь. Женщина заглянула под камень, он действительно наполовину зависал над ямой. Когда она кинулась обратно и, вскрикнув, изо всех сил толкнула его вперед. Камень чуть сдвинулся с места, затем, медленно скользнул и уверенно спустился в яму. Оттуда не раздалось даже вскрика.

                 7

Когда женщина завершила свой рассказ, никто из нас не издал ни звука. Мы молчали; не то, что не хотели говорить, просто не могли. Мы не всегда понимали, о чем она рассказывала; проследить за ходом ее мыслей было непросто; мысли ее развивались как-то странно.
... Я добавил к рассказу, например, сон девушки, все то, что случилось, когда мать спала и о чем не могла знать. Наверное, читатель уже понял: если бы не эти добавления к рассказу, невозможно было бы понять, о чем идет речь. Надеюсь, читатель простить мое своеволие...
Первым заговорил я:
- А что дальше? Теперь там ничего не осталось?
- Осталось, - ответила женщина. - У реки... дерево абрикосовое...
И другие, сидящие за столом, начали задавать вопросы, но она отвечала не всем. Подумалось, что она не отвечает от усталости. Пока она рассказывала, у нее, не переставая, тряслась голова.
Мы её всё-таки уговорили, чтобы она поужинала. А, собравшись, уходить, она задержалась в дверях, повернулась ко мне, улыбнулась и сказала:
- Бывало, муж все писал… Остались его бумаги... Если хочешь, отдам их тебе...
Читатель может представить, с каким чувством я отправился за бумагами. Идти было далеко, но это для меня ничего не значило. Вот что можно сказать о доме, куда я пришел и о его убранстве: едва ли найдется человек, который не видел чулана. Внутри было очень грязно, но я бы удивился противоположному: когда она рассказывала, я заметил вшей на ее редких бровях… Но зачем все это нам?
Итак, я забрал записки ее мужа. Признаться, сначала думал, что их будет много, но, когда отпечатал на машинке, оказалось всею девять-десять страниц. Различные мысли, записанные карандашом на грязной бумаге. Можно назвать записи и дневником...
Я понял этого человека. Думается, что читатель его тоже поймет. Вы узнали дочь, узнали мать, теперь познакомьтесь и с отцом.
Сначала я вообще не хотел включить в свое произведение записки отца. Мое повествование завершается там, где заканчивала свой рассказ та женщина. Мне казалось, что между этими записками и рассказом женщины нет никакой связи. А внутреннюю их связь я уловил потом… Не знаю, заметите ли ее вы, читатель. Но вы можете их не читать. Повторяю: мое повествование завершается там, где камень опускается в яму.
А если вас все-таки одолевает любопытство, то вот вам записки.

                  8

19.. .год. Ясный день. В ауле.
Кто-то сказал: "Глупый жалуется на то, что люди не понимают его, а умный - что не понимает людей". С тех пор появились люди, которые хвалят человечность, мудрость, честь и совесть. Все жившие на свете пророки, мудрецы, ученые восхваляли эти качества. Но среди людей лучше всех жили бессовестные, жадные, глупые. Чем хуже человек, тем лучше он жил и живет ныне. Так зачем же пророкам, мудрецам и ученым надо было превозносить человечность, мудрость, честь и совесть, зачем они обманывали людей? А если это обман, то почему тс, которые идут по их стопам, живут плохо?
Где-то я читал, что существует насекомое, живущее всего лишь в течение двух секунд. Оно появляется на свет, оставляет потомство и умирает. Таким образом это насекомое не исчезает. У него одна цель: беречь свой вид на земле, не исчезнуть. Они и сохранятся навечно, пока земля существует. Для этих насекомых жизнь - не две секунды каждой отдельной особи, а их общее существование.
Чтобы сохранилось на земле такое существо, как человек, нужны человечность, честь и совесть, и все прочее, что восславляют мудрецы, что должно быть в хорошем человеке. А если люди будут бороться друг с другом, то человека не станет. Но люди не хотят этого понять.
Люди всегда борются друг с другом, они жадны, каждый думает лишь о себе, так почему же они не исчезли с лица земли? Почему мне врут? Для чего мне пророки, для чего порядочность, уважение и почет? Почему меня обманывают?

19... год. Ясный день. В ауле.
Люди хвалят человека, который выдвинулся благодаря своей слабости, мягкотелости. Люди ценят человека, который может заплакать при всех в своем стихотворении. Если человек мастерски заплакал в своем стихотворении, его кормят, не предъявляя никаких требований. Он слабый человек. Но к нему прислушиваются, его уважают.
Разве не таким был Иисус Христос?

19... год. Время сбора урожая. В ауле.
В горах рассказывают о человеке, который, когда у него кончился запас пищи, сам попросил, чтобы его похоронили. Односельчане понесли его на кладбище. Один увидел, что живого человека несут хоронить, и спросил:
- Что же вы живого хороните? Отпустите его.
- Ему нечего больше есть, - ответили односельчане. - Он сам просится в могилу. Мы тут ни при чем.
- У меня дома найдется сухарик для него, - сказал тот с крыши.
А человек, которого несли на кладбище, услышал это и спросил:
- Эй, у тебя имеется всего лишь сухарик?
- Если тебе трудно грызть сухарик, его можно намочить в воде...
- А-а-а, - махнул рукой "мертвец", - его еще и в воду надо макать. Лучше уж несите меня в могилу...
Чтобы знать о самом себе, глупый ты или умный, надо ответить на этот вопрос...

19... год. Пасмурный день. В ауле.
Аллах существует. Сегодня я понял это. Сегодня я также понял, что существует ад и рай. Каждого человека окутывает туман, который он сам не замечает. Образуют этот туман мысли и желания человека, его мечты и оценки, что он дает другим. Каждый хочет чувствовать себя в этом невидимом тумане уютно. Того, кому это удается, люди любят. И тот хорошо чувствует себя в тумане, кого любят. Именно для того, чтобы чувствовать себя хорошо в тумане, человек стремится построить себе такой дом, какого нет ни у кого, пытается стать богаче всех. Человек способен на все, чтобы чувствовать себя в тумане уютно, чтобы люди его хвалили. В этом тумане никогда не будет плохо человеку, которого любят, и никогда не будет хорошо тому, кого не любят. Когда человек умирает, туман, окутывающий его, не исчезает, а поднимается и висит над людьми. Кто себя плохо чувствовал в тумане, оказывается в аду, а кто себя в тумане чувствовал хорошо, попадает в рай. Религия запрещает говорить плохо о человеке, которого уже нет. Если бы человек даже видел окутывающий его туман, он не назвал бы его Аллахом.

19… год. Ясный день. В ауле.
Стихи любят за ритм, на котором они построены; и узор любят за то, что в нем тоже есть ритм, ибо каждый элемент, составляющий его, повторяется. Это придумано человеком, заимствовано им у природы. В природе все повторяется: восход солнца, наступление весны, чередуются день и ночь. Человек даже ходит, подчиняясь определенному ритму. Природа ежедневно напоминает ему, что все повторяется. Но человек не хочет замечать этого. Если когда-то человек появился на свет, то, значит, он появится еще раз.

19... год. Ясный день. В ауле.
Был такой случай. Девушку выдали замуж в соседнее село, куда ей очень не хотелось. Прошел месяц. И вот мать увидела сою дочь в сарае. Она вернулась из нелюбимого ею аула, пошла в сарай и там повесилась. Только после этого стало известно, что в родном ауле у нее был возлюбленный, а муж ее не любил, чего она не вытерпела.
Мать девушки рассказывала: 
- Из сарая неожиданно раздалось мычание коровы. Сначала я оставила это без внимания. Мычание повторилось. Я удивилась: ведь коров я утром выгнала на пастбище. Ничего, не понимая, зашла в сарай… А там увидела...

19... год. Пасмурный день. В ауле.
Я сумасшедший.

19... год. Не то чтобы ясный, но и нельзя сказать, что пасмурный день.
Я не могу жить в ауле. Не потому, что люди плохие. Люди не бывают плохими: они лишь хотят уютно чувствовать себя в тумане. А зло все-таки существует, и его никто не сможет извести.

19... год. День, похожий на вчерашний. В ауле.
Зло невозможно уничтожить потому, что также невозможно уничтожить и добро.
Если я кому-то сделал добро, тот мне ответит тем же, а получится, что по отношению к третьему мы поступили плохо. Третий уже не захочет, чтобы мы в тумане чувствовали себя хорошо. Он нас оценит по-своему. Истинной оценки не существует. Но пока человек не установит истинную оценку, он человек не узнает, что хорошо, а что - плохо. Вот так и не исчезнут ни зло, ни добро.

19... год. Дождливый день. В ауле.
На удивление высокий человек, темный и широкий. Не мужчина и не женщина. В руках он держит кнут с металлической пластинкой на конце. Этим кнутом он гонит людей: одних - в одну сторону, друг их - в другую. Сам не понимает, кого куда гонит. Отбегая от этого человека, люди начинают молиться. Когда он вновь приближается к ним, опята отбегают и опять становятся на молитву... 
Этот человек всегда улыбается...

19... год. Дождливый день.
Стыд часто спасает человека.
Стыд часто мешает человеку.
Молодой девушке особенно нравится, когда парень стесняется ее. Но она никогда не скажет, что ей нравится парень не стеснительный.
А на самом деле она любит, когда парень перед ней испытывает неловкость. Если парень не стеснительный, девушка сама стесняется, а этого она не любит. Когда парень стесняется, девушка чувствует свое превосходство, у нее возникает сомнение, и она становится уродливой. (Все это было зачеркнуто, но я решил оставит).

19... год. Ясный день. В ауле.
Чем человек слабее, бессовестнее, глупее, словом, чем у него больше тех качеств, которые люди считают отрицательными, тем он больше выдвигается среди остальных. А люди всегда хвалят мудрость, совесть, силу.
И в самом деле, что лучше: глупость или ум?

19... год Ясный день. В ауле.
У мужчины не должно быть своих жен. Женщины должны быть общими. Так лучше и для мужчины, и для женщин. Но если я выскажу это людям, они меня обсмеют. Однако я выскажу, пусть не смеются, пусть смотрят на то, что нам диктует природа. У каких животных принято, чтобы самец за свою жизнь имел только одну самку? Могут сказать: человек - не животное. Тогда пусть он не есть, не спит, не производит потомство. Пусть откажется хотя бы от одной привычки, которую диктует ему природа.
Если женщины станут общими, это полезно для всего общества. Дети родятся разными и более развитыми, что и есть - богатство.
Я не животное.

19... год. Ясный день. В ауле.
Сказать, что нет денег, гораздо легче человеку, которого все знают как богатого. Бедный никогда не признается, что у него нет ни копейки.
Стыдно!
Когда богатый говорит, что у него нет ни копейки, и, если у него действительно нет денег, всем становится смешно. А что здесь смешного?
Рассказывают про такой случай как очень смешной. Больного старшего брата навестил младший. Он сел на край кровати, на которой лежал старший брат, и сказал:
- Вот когда ты умрешь, твоя жена останется мне...

19… год. Дождливый день. В ауле.
Не смогу я жить среди людей. С ними я сойду с ума… Нет, с ума не сойду, но меня назовут сумасшедшим. Оказывается, это и есть сумасшествие.

19... год. Дождливый день. В ауле.
Сегодня мне в голову пришла мысль разбить стекло в окне. Мысль пришла в сарае, где ни в одном окне нет стекла. Почему же она пришла мне в голову?
Что от меня зависит в природе? Вообще, что я могу делать? Например, я могу снять с головы шапку. Вот снял. А почему я не сделал это пять минут назад? Снять шапку меня заставила мысль, пришедшая в голову. А она пришла самовольно, без моего согласия...
Когда я писал про это, погас свет...
(Последнюю строчку трудно было прочесть: она вышла кривой, буквы прилепились друг к другу).

19... год. Ясный день. В ауле.
У арабов есть такая притча.
Аллах сказал: "Человек, проси, что хочешь, ты все получишь. Но сосед твой полечит всего этого в два раза больше". Долго думал человек и попросил: "Выколи мне один глаз",
Человек не любит человека. Если бы люди любили друг друга, они бы жили вместе...

19... год. Ясный день. В ауле.
Жизнь человека зависит от его характера. А характер дан человеку от рождения, его не переделаешь. Действия человека иногда соответствуют туману, иногда ему противоречат...
Не виновен тот, кто оказался в аду...

19... год. Пасмурный день.
О, Аллах!

19... год. Ясный день на хуторе.
Человеку в течение всей его жизни нельзя показывать ни одной книги. Уже два года, как я ушел от людей, и ни одна книга мне не понадобилась, ни одну книгу я не прочел. И карандаша не взял бы в руки, но так хотелось писать...

19... год. Ясный день. На хуторе.
Когда еще жил среди людей, я должен был заметить, что все живое тянется друг к другу. И не только живое. Если камень, например, спустить с горы, камень остановится там, где лежат другие камни...
Вот растения. Они тоже всегда вместе...

19... год. На хуторе.
О, Аллах! Спасибо за то...

19... год. На хуторе.
Аллаха нет... 



             _________________________



           

                "Шайтаны"



Никто не любил Кутбудина...
Я, бедный студент, которому приходилось носить дырявые носки, жил в общежитии. Кутбудин, сын состоятельного отца, часто заходил к нам, как бы желая показать, что есть иная жизнь на свете, жизнь лучше, богаче и красивее, чем та, которую мы ведем. С первого же взгляда на него можно было узнать, в каких странах мира, какую одежду шьют и какие новые часы делают в Японии... Все это я пишу не потому, что завидую Кутбудину. Кто позавидует человеку, который повесился?
Когда мне сказали, что Кутбудин повесился, я удивился, но близко к сердцу это не принял и особенно даже не задумался. Между мной и ним ничего общего не было, мы только учились вместе. Словом, его смерть поначалу мне боли не причинила. Но чем больше времени проходило, тем чаще это происшествие лишало меня покоя. А почему - сам не знаю. При встречах мы здоровались за руку, расспрашивали друг друга о делах но, повторяюсь, большей близости между нами никогда не было. А все же смерть Кутбудина не давала мне покоя. Я его не любил не любил его гонор и высокомерие, мне не нравилась его прическа. Волосы у него были черные, прилизанные, будто смазанные маслом. Вот с такой прической он мне и вспоминается. Наверное, когда он умирал, его волосы тоже были гладко зализаны.
Вскоре я услышал, что Кутбудин оставил какую-то тетрадь с записями и что записи эти запутанные, непонятные. Мои друзья знают, что в подобных случаях я теряю покой, это у меня вроде болезни. Жизнь моя проходит в поисках любопытных записей. Друзья уже давно махнули на меня рукой, мол, кроме как о сумасшедших и одержимых шайтанами, ни о чем больше писать не умеешь, будто сам тоже во власти нечистой силы.
Никто не верил, что я смогу достать тетрадь Кутбудина, меньше всех верил в это я сам, и все же решил попытать счастья. Наверное, тетрадь у родителей или родственников покойного, а они едва ли захотят показать ее другому, тем более пишущему человеку. Поэтому я решил сначала сходить на факультет, где учился Кутбудин, к декану как бы на разведку, попробовать разузнать, существует тетрадь или нет, а если существует, то спросить, как мне ее достать, и, если понадобится, даже попросить о помощи. Пришел и рассказал декану о своей цели. Тот рассмеялся.
- Что, тем же, прежним, остался, те же глупости пишешь?
- Да…
- И тебе, значит, нужна тетрадь Кутбудина?
- Да...
- Я прочитал эту тетрадь, - сказал декан, - прочитал. Даже перечитал. Так же, как тебя, и меня его смерть заинтересовала...
Декан вдруг замолчал, наверное, вспомнил Кутбудина, затем открыл ящик стола и вынул оттуда толстую общую тетрадь, что для меня явилось полной неожидонностью.
- Вот она... Если честно, за то, что написал Кутбудин, простит Аллах ему все его грехи, меня он убедил, что познать мир до конца никто не способен. Да не то, что до конца... Ничего, ни капельки мы в ней не понимаем... Вот сейчас мы с тобой сидим в этом кабинете. Два человека, две жизни, две души. И представь себе, здесь же в кабинете, рядом с нами, еще 4-5 живых существ, 4-5 душ. И мы их не видим, у нас нет возможности их видеть. Как бы я ни пытался объяснить, ты не поймешь. Прочитай тетрадь...
Читая тетрадь, я вспомнил, как однажды Кутбудин рассказывал о случае, который с ним произошел. Да какой там случай! Он рассказывал о том, как убил птицу.
- Не знаю, как она залетела в комнату, - рассказывал покойный. - Птица была очень красивая. Я никогда не видел такую красивую птицу. Долго гонялся за ней, но никак не мог ее поймать. Она летала по комнате, я носился за ней. Наконец она ударилась об оконное стекло и начала биться об него. Тут-то я ее и поймал! Очень теплая была. Я вынес ее во двор, придерживая, чтобы не улетела, положил на цементный пол, опустил на нее ногу и нажал. Кажется, она издала тонкий такой звук, как будто что-то лопнуло...
- Неужели не было жалко?
- У меня же не такое сердце, как у тебя… У меня мужское...

Тетрадь. Все началось так. Ночью, когда я спал, одеяло, которым был укрыт, зашевелилось. Проснувшись, я прислушался: по коридору как будто кто-то ходил. Когда я вскочил и сунул ноги в тапочки, проснулась и лежащая рядом жена.
- Ты куда? - спросила она.
- Там кто-то ходит...
- Подожди, не спеши, прислушайся, - сказала жена, и сама стала напряженно вслушиваться в тишину.
Я тоже слушал. Ни звука.
- Нет там никого, - повернулась ко мне жена.
- Теперь нет... Но был, я слышал.
- Если был, так иди и посмотри, - насмешливо сказала она, повернулась ко мне спиной и заснула. Лег и я. А что мне оставалось делать? Хотя до сих пор жалею, что в ту ночь не вышел в коридор.
Я постараюсь обо всем рассказать ясно и понятно. Сначала расскажу, кто такая моя жена, а потом обо всем случившемся.
Когда я вижу сумасшедшего или глупого человека, то выхожу из себя. При виде жены у меня начинает пылать лицо, а все тело трясется от дикой ярости. Если бы она была такой со дня нашей свадьбы, то мы бы давно развелись, или бы я убил ее в припадке ярости. Не знаю, что случилось, почему она так изменилась. В конце концов, она сведет меня в могилу. И вчера перед сном я с ней долго говорил. И по-хорошему, и кричал на нее. А в ответ ни слова, будто ей рот залили свинцом. Я знаю, она делает это с умыслом, чтобы вызвать во мне злобу.
Пришла домой, как будто ничего не случилось. Она ждет ребенка, и огромный живот не дает ей застегнуть пальто. Противнее я ничего не видел. Я следил за ней, за каждым ее движением и молчал. Нарочно и она не говорила со мной.
- Почему ты не ставишь еду на стол? - спросил я. Жена не ответила.
- Я с кем говорю?!
- Ты же видишь, я только зашла! Подожди, пока приготовлю.
Я знал, что она ответит таким образом. Я хотел, чтобы она именно так ответила.
- Где ты ходила до сих пор, если у тебя даже ужин не готов?
Жена не ответила. Я знаю, она не ответит, пока не переспросишь несколько раз, это у нас повторяется каждый вечер.
- Я с тобой разговариваю! Что, не можешь ответить? Неужели дважды надо спрашивать? - я по-всякому старался скрыть свое раздражение.
- Ходила по делам...
Я знаю, что она ходит к Гасану, но, конечно, мне жена в этом не признается... Я не видел этого Гасана, не знаю его, но всегда представляю себе худого, маленького, жалкого человека. Что-то внутри, не знаю почему, говорило мне, что он калека и ноги у него парализованы. Когда я себе что-то представляю, то, увидев впоследствии представляемое, всегда убеждаюсь в том, что не ошибся. Не знаю, действительно ли Гасан такой, но я себе представляю его с высохшими ногами, которые не ходят. Конечно, поэтому я и был убежден, что Гасан не дотронется до моей жены, если даже она ходит к нему...
- Почему я не могу пойти туда, куда хочу?
- Потому что у тебя есть муж, дом. Ты моя жена. И я не хочу, чтобы ты ходила неизвестно куда!
- Я не обязана делать то, что ты хочешь...
Если я сейчас начну кричать или ударю ее, она будет молчать, и больше от нее не добьешься ни слова. Для меня выгоднее скрыть свою злость и прикинуться спокойным.
- Написат, - сказал я, - ты не можешь понять одного. Мне кажется, что у тебя с головой не в порядке... Ты же не маленькая, у тебя есть муж, дом. Не знаю, как тебя учили родители, но надо слушаться мужа и думать о своем доме.
Я не умею поучать. И сейчас понимал, что у меня не получается и говорю глупости. Куда уж легче было бы развернуться и хорошенько дать ей кулаком.
- Замужняя женщина должна сидеть дома. Если так будет продолжаться, и ты не изменишь своего поведения, мы дальше не сможем жить вместе.
- Я тебе еще в самом начале говорила, что не сможем...
- Написат, ты не спеши... Чего тебе не хватает? И дом этот твой. Мало у кого в Махачкале есть такой дом. Посмотри, сколько всего есть у нас дома! И хозяйка всего этого - ты. Ну что тебе еще надо? Грубо с тобой я не обращаюсь... Разве что, иногда... Ну, вчера так получилось. Но ты сама была виновата... Так что с тобой происходит?
- Скажу, если на самом деле хочешь знать.
- Хочу.
Написат села за стол напротив меня.
- Кутбудин, ты же знаешь, как я тебя не люблю... (Ох, терпеть не могу, когда мне начинают говорить о любви!) Ты прекрасно об этом знаешь, Не будем об этом. Ты меня тоже не любишь, я это знаю... Ты знаешь, как я вышла за тебя. Оставим и это. Все мне завидуют, вот, мол, счастливая, попала в богатый дом, муж красивый, образованный... Все кругом сошли с ума, а считают сумасшедшей меня. Всем нравится твой характер, а я его ненавижу. Я ненавижу твое богатство, твою силу... Да, ты меня не любишь, но из-за гордости и высокомерия просто так ты со мной не разведешься. Силой ты взял меня замуж и теперь в любую минуту готов ее применить... Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? Мы всегда будем, как две собаки, дерущиеся из-за куска мяса. Ты хочешь подчинить меня своей силе, своему богатству, а я хочу совсем другого. И ты этого никогда не поймешь...
- Почему ты не веришь в мою любовь?
- Не знаю. Но не верю... Оставим разговоры, Кутбудин. Мы с тобой разные люди, ты меня никогда не поймешь.
- Почему я должен понимать тебя? Это ты должна понимать меня!
- Почему же?
- Потому что я мужчина, твой муж! Потому что я содержу тебя!
- Не надо содержать меня. Я каждый день только об этом прошу тебя - не надо! Я сегодня же уйду, только прошу тебя, не бегай за мной, не упрашивай, не клянись, не мучай моих родителей, не говори людям обо мне гадости... Отпусти меня!
Если и не каждый вечер, то раза два в неделю у нас происходят подобные разговоры. Один раз я ее выгнал, но потом, когда подумал... Не буду же я тратить отцовские деньги на новую женитьбу. Я знаю, у отца денег много, хоть выбрасывай, но не разводиться же из-за этого... Да еще получается, будто не я ее отправил обратно, будут говорить, что она меня бросила. А такое меня не устраивает. Если я сейчас ее отпущу, то начнут говорить, что Написат добилась своего и ушла от мужа. Ведь все знают, как она не хотела выходить за меня. Еще бы ничего, если бы она была ровня мне, такая же состоятельная, а то ведь... Она еще слишком молода и глупа, но я-то не дурак. Не будет же она всю жизнь говорить о любви. Когда-нибудь повзрослеет, поумнеет.
- Хорошо, разведусь я с тобой. Иди куда хочешь! Только обратно не возвращайся... И еще. Этому ребенку (я указал пальцем в ее живот) я не буду платить алименты. Он не мой ребенок, поняла?
Оставив меня за столом, она вскочила и вышла в другую комнату. Наверное, плачет, больно уж любит слезы лить.
Я знал, что она завтра же вернется, не впервые ее выгоняю. Она еще не понимает, что без богатого дома, дорогой одежды, золотых украшений люди не будут ее уважать.
На следующий день я не пошел в институт. Решил найти этого Гасана, о котором ничего не знаю.

От себя. Человека по имени Гасан нет. Прочитав тетрадь, я его искал, даже у родителей Кугбудина спрашивал, но никто его не знает. Однако мы еще не раз встретимся с этим несуществующим Гасаном, и потому сейчас нет необходимости много говорить о нем.
Хочу обратить особое внимание на этот разговор Кутбудина с женой. Я видел Написат. Она мне сказала, что такого разговора между ними не было, но их взаимоотношения он описал правильно. "Если бы даже состоялся разговор о наших отношениях, чтобы их охарактеризовать, я не нашла бы иных слов, кроме тех, что Кутбудин мне приписывает. И свои слова он передал верно. Говорить об умершем плохо некрасиво, но я его действительно очень не любила. Назвать его грубым, было бы наверно. От него исходил странный, непонятный холод. Вот само имя Кутбудин очень подходит к его характеру...״
Написат - маленького росточка, худенькая. Напоминает девочку, которую надо водить за руку. Говорят, она очень похудела в последнее время: она считала себя виновной в самоубийстве Кутбудина.
А учился он в пединституте, на физкультурном факультете.
Сейчас читатель узнает о разговоре, состоявшемся между Кутбудином и Гасаном, но напоминаю, что такого человека не существует.
Тетрадь. Я не люблю, когда человек рассказывает о чем-то долго, надоедая этим собеседнику. Надо ценить свое и чужое время - так меня учил отец. Но, как это ни скучно, надо описать дом Гасана, его комнату, иначе невозможно будет понять, кто он такой. Тесная комната, с очень низким потолком и грязными стенами. Она напоминала курятник и прилепилась к большому дому. Я не могу понять, как человек может жить в таких условиях. В комнате было нечто напоминающее топчан, видимо, на нем спали. Было и что-то низенькое, ниже колен, напоминающее стол. К стене была приделана досочка, на которой стояли посуда и чайник. Места, где можно было бы оставить одежду, я не нашел. Да и какая у него, живущего таким образом, может быть одежда? Гасана я застал сидящим на той штуке, что напоминала топчан. Он сидел, прислонившись спиной к стене, с накинутым на ноги грязным одеялом. Он читал. Под топчаном и под тем, что напоминало стол, лежали книги. При первом взгляде показалось, что вся комната заполнена книгами и даже по стенам ползут книги. Не скажу, что испытываю презрение к тем, кто читают книги, но знаю, что это легкомысленные, несерьезные, мечтательные люди.
Как я и ожидал, Гасан оказался маленьким человечком, очень худым, будто вытесанным из доски. Сначала показалось, что он уродлив, но потом, когда я пригляделся, то понял: привлекателен. У него было открытое, честное лицо располагающего к себе человека. Никогда не видел такого лица: выражение мягкое, а от улыбки оно просто преображается...
Гасан очень удивился, когда я вошел, хорошо одетый, обращающий на все внимание. Наверное, подумал, что к нему пришел благородный человек. И вправду, мне было чем гордиться перед ним, по крайней мере, я не живу в такой норе.
- Ассалам алейкум!- я протянул ему руку.
- Ваалейкума ассалам!- ответил он. Прежде чем взять мою руку, он поискал, куда положить свою толстую книгу, наконец, опустил ее на пол. - Извини, добрый человек, я не могу встать. Видимо, даровавшему мне жизнь неугодно, чтобы я встал, когда ты пришел ко мне...
Рука у него была худая, иссохшая, но мою руку он принял удивительно нежно.
- Отодвинь эти книги и садись - предложил он, заметив, что я ищу место, куда бы сесть. - Прости меня, ради Аллаха...
Действительно, я не мог решиться, куда сесть, мне было слишком тесно в этой дыре.
- Садись, добрый человек. Я вижу, не с радостью ты ко мне пришел... Садись и рассказывай, - он улыбнулся.
- Так это ты Гасан?
- Да, я.
- Я хотел познакомиться с тобой.
- Готов быть твоим братом, если Аллаху так угодно. Но ты не захочешь иметь такого брата...
- Почему? - удивился я.
- Потому что так угодно Аллаху...
- Ты знаешь Написат, - сказал я, догадываясь, что долго здесь не выдержу и не понимая до конца, что он говорит. От его доброты я растерялся, и забыл о цели своего прихода.
- Знаю. Написат - это женщина, которая попадет в рай.
- Я ее муж.
Я думал, после моих слов он удивится, испугается, онемеет. Однако лицо у него засияло: обрадовался, что у Написат такой муж. Я опять удивился: это какую же большую радость надо испытать, чтобы человек вот так преобразился?
- Я очень рад, что ты снова пришел в мой дом, - сказал он.
Удивление мое росло.
- Но я у тебя впервые...
- Написат каждый день с собой приводит сюда и тебя. Я тебя очень хорошо знаю...
Сначала я хотел сказать ему, что раньше никогда сюда не заходил, тем более с Написат, а потом подумал, что он не только инвалид, но и сумасшедший, и, чтобы зря не тратить время, объяснил ему цель своего визита:
Гасан, я хочу... Я очень не хочу, чтобы моя жена, Написат, приходила сюда. Я понимаю, что между вами ничего не может быть, иначе мы встретились бы по-другому и Написат не было бы в живых... Ты понимаешь меня? Я пришел, чтобы сказать тебе: мне очень не нравится, что Написат приходит сюда... Если моя жена еще хоть раз появится в этом доме, у нас с тобой будет иной разговор...
- Не говори так, добрый человек, - произнес Гасан, поправляя подушку за своей спиной. - Каждое твое слово сейчас больно отзывается в сердце Написат... То, что ты сейчас говоришь, то, что ты не хочешь зависеть ни от самого себя, ни от меня, ни от Написат...
Мне не нравились мягкость и спокойствие Гасана. Как будто мы говорили не о моей жене, а о закупке картошки. Сам того не ведая, я попадал под его власть. Мне показалось, что я исполню все, что он от меня захочет. В нем было что-то, некая сила, которая подчиняла меня себе. И чем яснее я это осознавал, тем сильнее я начинал на него злиться. Я пытался сопротивляться его непонятной, покоряющей силе, пугающему меня чувству.
- Гасан, я не намерен долго говорить с тобой. Написат в этот дом больше не зайдет! Этих слов достаточно. Спокойной ночи.
- Счастливого пути, добрый человек, - услышал я вдогонку, уже выходя из комнаты, спокойный голос.
Я рассердился еще сильнее, злился и потому, что он гасил мою злость своей мягкостью. Я осознавал, что этот человек способен полностью подчинить меня себе, и боялся этого больше всего.
На улице меня поразило, что был день и я никак не мог взять в толк, почему пожелал Гасану спокойной ночи. Находясь у него, мне казалось, что уже глубокая ночь. Странно подействовал на меня этот человек.
Если бы не знакомство с Гасаном, я не вел бы этих записей. Но я пришел домой и сразу уселся писать. Почему-то я вспомнил и о странном сне и начал с его описания. Начиная с этого дня, где бы я ни находился и чем бы ни занимался, мне всегда казалось, что Гасан издали наблюдает за мной.
Я ожидал, что Написат теперь мне скажет, как намерена себя вести. Но в ту ночь она не пришла домой. Оказывается, еще днем она сняла с себя золотые цепочки и кольца, часы, все, что я ей покупал, бросила на стол и ушла. Но платье и пальто все-таки остались на ней. За это я не рассердился. Еще была надежда, что она вернется: ведь все ее приданое тоже осталось в моем доме. Если даже сама она и не знает, сколько потрачено на приданое, родители ей объяснят. Сначала я хотел отправиться к ее родителям, но вспомнил про вчерашний разговор. Да и как я им скажу, что их дочь ушла, бросив меня? И к своим родителям я не решился пойти. И не пойду, что бы ни случилось.
Я включил телевизор и прилег на диван, решив подождать еще час. Прошел и час, и другой. Моя злость усиливалась с каждой минутой, и я не знал, на кого ее излить. О Гасане я почему-то даже не вспоминал. А когда потом вспомнил, разозлился еще больше, даже подскочил с дивана. Попался бы он сейчас мне под руку, то точно бы убил! Однако я чувствовал: пока выведу машину из гаража, пока доеду до его дома, злость пройдет. Я снова лег, хотя пальто не снимал, как будто собрался на улицу.
Но если моя жена действительно у Гасана, то до каких же пор я буду вот так лежать, позволяя этому полутрупу смеяться над собой? Я решил все-таки поехать к Гасану. Когда я выходил, выключив телевизор, удивился тому, что во дворе горит лампочка. Свет во дворе всегда включала Написат, а я об этом никогда и не вспоминал. Но если я сам включил его, то получается еще непонятнее. Не припомню, чтобы включил его. Пришлось снова отпереть дверь, зайти и выключить свет. Мы никогда не оставляем, как другие, свет зажженным: достаточно светло и от уличного фонаря.
Когда я вышел опять, во дворе стояла какая-то женщина. На нее падала тень, и я не мог видеть ее лица.
- Я ищу человека по имени Кутбудин, - сказала женщина по- русски. Голос был молодой.
- Я Кутбудин.
- Ты мне нужен, - сказала она, на этот раз по-аварски.
Наверное, она ожидала, что я приглашу ее в дом. Она замолчала и продолжала стоять у ворот. Но я ее не пригласил.
- Написат твоя жена? 
- Да.
Она чуть приблизилась, свет осветил ее лучше, но не настолько, чтобы можно было ее рассмотреть.
- Ну, - сказал я.
Она молчала. Но как бы она ни хотела, в дом я ее не приглашу.
- Уведи Написат от Гасана...
Теперь надолго замолчал я: вначале я не понял что к чему, а когда понял, то не знал, что сказать.
- Почему?
- Я жена Гасана... А Написат пришла к нему и не уходит. Ради Аллаха, помоги мне...
- Написат и сейчас у Гасана?
- Да. Я пришла оттуда...
- Если так, то она мне больше не нужна. Пусть себе подыхает там!
Я повернулся и, оставив ее стоять, вошел в дом. Когда я злой, то способен на какую угодно глупость; я постарался сдержать гнев и успокоиться. Спокойно зажег свет, спокойно включил телевизор и, как и раньше, лег на диван. И только теперь почувствовал, что дышу часто-часто и что опять лежу в пальто. Через какое-то время донесся звук закрывающихся ворот, они у меня железные. Я встал и выглянул с балкона во двор. Ворота были закрыты, а женщина продолжала стоять на прежнем месте.
- Ну что тебе надо? - спросил я у нее, выходя во двор. - Я же сказал, что Написат мне больше не нужна!
Она ничего не ответила. Подойдя поближе, я увидел, что она красива, не старше 22-23 лет, и одета очень хорошо. Наверное, студентка.
- Что ты от меня хочешь? Зачем мне жена, которая ушла к Гасану?
Должно быть, она почувствовала, что я злюсь.
- Ты должен мне помочь... Кто будет смотреть за ним без меня? Один он даже в туалет не может сходить...
- А зачем тебе человек, который не может даже в туалет сам сходить?
Девушка как-то по-воровски оглянулась и сказала:
- Он рожден быть пророком... Иногда от него исходит особенный, как у радуги, свет...
Не знаю, что предпринял бы на моем месте другой, если бы к нему пришли ночью и рассказали подобное... Я стоял, как дурак, не зная, что и думать.
- Что исходит?
- Вокруг его головы возникает вот такой разноцветный круг, - она провела рукой над своей головой. А на голове у нее была вязаная шапка из очень хорошей пряжи.
Я вспомнил, какие глупости говорил Гасан, и решил, что эта женщина тоже сумасшедшая. И мне еще больше стало не по себе.
- Если я уведу от пророка Написат, то Аллах меня накажет. Оставь меня в покое... И возвращайся в дом своих родителей. Иди...
Она как будто ждала этих слов: повернулась и вышла. Ворота открылись легко и без шума.
Не знаю, сколько бы еще я простоял вот так во дворе, но с балкона донесся телефонный звонок.
- Ассаламуалекум! - услышал я в трубке.
- Ваалейкум ассалам...
- Это Кутбудин говорит?
- Да, это я. А ты кто?
- Гасан, - ответила трубка.
Я вздрогнул, как будто телефонная трубка ужалила меня. Долго держал ее в опущенной руке, пока снова не поднес к уху.
- Понял? - спросила трубка. Наверное, мне что-то рассказывали.
- Не... не понял...
- Требуется твое согласие... Без твоего разрешения не могу. Она согласна, говорит, что и ты согласишься, - голос Гасана был очень спокойным.
- На что она согласна?
- Выйти замуж за шайтана. Я же тебе рассказываю.
Ничего не понимая, я положил трубку. Мне показалось, что потихоньку меня обступают странные живые существа. Не знаю, как получилось и зачем я это сделал, набрал номер отцовского телефона. И почему в такой момент мне в пришло голову позвонить ему?
- Алло! - крикнул отец в трубку. У него и на самом деле мужественный голос. Я не ответил.
- Алло! Что такое? Алло!
Я опять не ответил: ведь я не знал, почему позвонил и чего хотел...
- Что такое? Кто это? Не можешь говорить как мужчина?! - кричала он мне в ухо. Голос его оборвался, значит, он бросил трубку, а мне теперь в ухо были слышны страшные, как у поезда, гудки.
Как был, в пальто, я сел за стол, а точнее, упал на стул, и из моей груди вырвался вздох, как воздух из пробитого мяча
- Мужчина...
От себя. Здесь записи в тетради прерываются. Слово "мужчина" было дважды жирно подчеркнуто. Так что-либо подчеркнуть могут люди, довольные жизнью, те, кому все удается.
Тетрадь. Гасан оказался очень легким. Когда я его ударил, он отлетел к стене, стукнулся головой и замер. Он застонал. Не знаю, отчего ему было больнее: от удара моего кулака, что я нанес ему прямо в лицо, или от удара головой о стену. Тут я увидел, что сколоченный из досок топчан, на котором лежал Гасан, прикрыт лишь тоненькой материей. Наверное, у него не было матраца. От второго удара (бил я сверху вниз) он стукнулся затылком о доски топчана. Гасан вскрикнул. Я ждал, прислушиваясь. Он зашевелился и приподнял голову, и тогда я уперся коленом о топчан и еще раз опустил свой кулак на его голову, чтобы она не поднималась. Теперь он ударился затылком сильнее. Я знал, что Гасан с рождения прикован к постели, встать и драться не может, и хотел, чтобы ему было как можно больнее. Через некоторое время он, лежащий без сознания, опять начал приподниматься и я опять ударом в лицо уложил его обратно. Его голова упала на топчан с громким стуком, как я того и хотел. Я думал, что он уже не то, что поднять голову, и пальцем не сможет пошевельнуть. Но очень скоро он вновь начал приподниматься. Никогда не встречал такой сильный, живучий организм. Вскочив на топчан, я стал бить его ногами. Чтобы видеть, куда бить, я сорвал грязное одеяло с его ног и швырнул на пол. Не знаю, было ли больно его иссохшим, будто деревянным, ногам, но от ударов в бок и в живот он издавал странные звуки. На первый взгляд любому, как и мне, могло показаться, что у него деревянное тело, но, когда бил, я чувствовал, что оно мягкое. Ноги его были странные, гладкие и синие. Только когда выходил, я заметил, что мои руки и пальто в пятнах крови. И лицо Гасана было залито темной, уже свертывающейся кровью. Одеяло также измазалось в крови. И только выходя, я увидел Написат. Оказывается, она стояла за дверью, с правой стороны, и смотрела на происходящее. Зеленый халат из тонкой материи, который был на ней, я видел впервые. При взгляде на ее выпирающий живот ярость моя лишь усилилась. Более уродливого живота, наверное, просто не бывает.
Должно быть, она понимала, что я бью Гасана из-за нее, но, прислонившись к стене и замерев, не издавала ни звука. Когда я выходил, она подбежала ко мне:
- Кутбу... Кутбудин... Гасан...
Больше она не могла вымолвить ни слова, да мне ее слова и не требовались. Что есть силы, я ударил ее в живот. Написат тоже оказалась мягкой: она издала страшный крик и отлетела к стене, затем схватилась за живот и присела, а после, поджав ноги, начала кататься по полу.
Прежде чем выйти, я еще раз оглядел комнату. Не знаю почему, но при этом ничего не увидел кроме залитого кровью одеяла, отброшенного на середину комнаты. Оно приковывало к себе взгляд и как - будто шевелилось. Гасан тоже зашевелился. Я подскочил к нему и ударил в лицо ногой, попав в челюсть. Выходя, я опять оглянулся. И вновь мне показалось, что одеяло зашевелилось. Приподнялся и Гасан. Я догадался, что он хочет говорите, и остановился в дверях, побаиваясь, что ничего не услышу из-за стонов Написат. Однако услышал.
- Спасибо... спасибо, - говорил Гасан. Выйдя из комнаты, я, не спеша, и осторожно прикрыл дверь. Не люблю торопиться, этому учил меня отец.
Кажется, халат на Написат был дешевеньким.

От себя. Гасана, которого избил Кутбудин, не существует. Мы об этом уже говорили. Я расспрашивал многих, но никто не знает, даже предположить не может, куда мог ходить Кутбудин. И Написат я сообщил, о чем он пишет, и спросил, есть ли на то причины. Она утверждает, что никаких причин нет: он не бил ее, и с тех пор, как они расстались, она его не видела. Да и расстались они не так, как он описывает. А на вопрос, как же они расстались, она не захотела отвечать, смолчала. Ну, это не наше дело. А наше дело - попытаться понять этого человека, его образ мыслей, ради чего и как он жил. Могут спросить: а для чего его понимать? По моим наблюдениям, людей, подобных Кутбудину, много. Я не берусь их учить чему-либо. Упаси Боже, кого-нибудь учить жить! Да и сам я пока не решил, что должен делать человек: по канонам ислама, покоряться судьбе, или, по учению Христа, посвятить жизнь своим ближним... Я никого не берусь учить. Да и люди высмеют, если возьмусь за то, что не смогли сделать пророки. Если таких, как Кутбудин, много, это вовсе не означает, что от многих убегают жены и что они бьют других. Напротив, обычно от таких жены не убегают и они никого не бьют...
По записям Кутбудин представляется жадным и самовлюбленным, очень недалеким человеком. Таким же я знал его и по жизни. А вы можете сказать, что таких мало? И если даже они и не убивают подобных Гасану, то кто может поручиться, что никогда не будут делать этого? Спросите у людей: что легче сломать - красивый нежный цветок или крепкую палку? Одни ответят: палку, другие - цветок. Кутбудин наверняка бы ответил, что труднее сломать палку. Вдобавок ко всему, в нем не было жалости, доброты. Он - герой нашего времени.
Если вам еще не надоело, то вот продолжение записей в тетради.
Тетрадь. Вернувшись, домой, я сразу же заснул. Проснулся и не понял, что меня разбудило. Еще не рассвело, обычно так рано я не встаю. В комнате было тепло, оказалось, что я забыл потушить свет. Я долго смотрел в потолок и думал, когда во дворе раздался какой-то звук. Сжавшись всем телом, я прислушался. Без сомнения, по двору кто-то ходил. Я испугался.
- Эй! - крикнул я. Крик получился слабый, но эхо разнеслось по всему дому. Звуки во дворе прекратились и больше не повторялись. Не знаю, сколько времени я так лежал, но встать и выглянуть во двор не мог. Т ело мое истекало потом, хотя казалось, что в дом ворвался холод. Раздался бой часов. Вдруг одеяло, которым я укрывался, зашевелилось. На одних местах оно, как живое, собиралось в складки, а на других - вытягивалось. Тело мое было в поту, и я чувствовал каждое движение одеяла.
Только теперь, когда оно зашевелилось, я заметил на пододеяльнике крупные капли крови. Со страшным криком я сорвал с себя одеяло и отбросил его подальше. Но и на полу оно продолжало шевелиться. Не выдержав, я выскочил в коридор и замер: на столе, свесив ноги вниз, сидел маленький ребенок. От моего крика он заплакал, но ко мне не повернулся. Более страшное и некрасивое существо едва ли кто видел. Особенно отталкивающий вид ему придавали спина, заросшая короткими, но густыми волосами, и тонкие руки. Когда я замер на месте и перестал кричать, ребенок тоже замолчал. Он походил на восковую куклу, сидел и не двигался. Я решил потихоньку сбежать из дома, забыв, что на мне только трусы. От страха я перестал что-либо соображать. Это теперь я могу все описать, а тогда даже дышать перестал. Когда я сделал шаг к дверям, мне показалось, что ребенок вздохнул. Я опять замер. К счастью, я стоял за его спиной, да и до дверей было лишь несколько шагов. Не отрывая взгляда от ребенка, я вновь кинулся было к выходу. Но стол под ним закачался и заскрипел, ребенок резко повернулся в мою сторону. Как от удара током, я затрясся всем телом. Даже теперь у меня сжимается сердце, когда я вспоминаю его лицо. Оно было темного цвета, морщинистое и сплющенное, и невозможно было определить, где глаза и нос, а где рот... Страх сковал меня, но, будь что будет, я решил сбежать. Однако дверь оказалась запертой. Теперь ребенок находился за моей спиной. Я хорошенько дернул дверь еще раз. Она не поддалась. Я начал, растерявшись, дергать ее изо всех сил обеими руками. И не знал, что делает за моей спиной ребенок, соскочил ли он со стола. А дверь не открывалась, и мне некуда было деться, обернуться я тоже не мог.
- Кутбудин, - произнес ребенок нежным, ласковым голосом...

От себя. Прости, читатель, что прерываю повествование на самом интересном месте. Кутбудин сам не знает, что потом случилось, тут записи опять прерываются. По рассказам родителей и родственников, его нашли за дверьми в коридоре, лежащим без сознания. Одеяло валялось, как он и описывает, посреди комнаты на полу. После этого случая его и уложили в больницу, о чем сам он ничего не пишет.
Читатель, наверное, догадался, почему и одеяло, и ребенок, и звуки со двора попали в тетрадь Кутбудина. Сам я этим местам в записях очень обрадовался. Все убеждает меня в том, что человеку за свои поступки (подлые!) приходится отвечать еще здесь на земле. Не знаю, верить ли в существование рая и ада (хотя хорошо бы верить!), но глубоко убежден, что за каждый свой неверный шаг я расплачусь еще при этой жизни. Жизнь заставит нас держать за все ответ. Пришел же к Кутбудину ребенок, убитый им в утробе матери, избитый Гасан и укрывавшее его одеяло… Что бы ни случилось, но час расплаты настанет.
Человек, может быть, одержим шайтанами, говорили наши предки. Их дето, уверовавшие в коммунистические идеи, не верят в шайтанов. Но никто из них не задумывается над тем, что подразумевали под этим наши верующие предки? Наверное, поэтому, когда говорят об очередном посещении нашей земли инопланетянами, прежде всего, бледнеют атеисты-коммунисты...
Мысли уводят меня в сторону...
Я говорил о том, что, по моему глубокому убеждению, человек еще на земле за все отвечает, а записи Кутбудина меня в этой мысли укрепили. Знаю, найдутся несогласные о мной, которые вспомнят людей, которые всю жизнь прожили, как хотели. Возьмем для примера сына какого-нибудь царя, скажут они. Чего ему еще желать в жизни? А другой существует на подаяния людей и вынужден ночевать под забором. А если сопоставить грехи того и другого, то у царского сына их окажется больше, ибо все, чем он владеет, добыто чужим трудом. Почему же он за это не отвечает? И почему тот, другой, должен жить, выпрашивая милостыню? За какие грехи?
Народная поговорка гласит: всегда следует за печалью радость, а за радостью - печаль. Если это вас не убеждает, я скажу так. Положите в протянутую ладонь нищего рубль и посмотрите в его глаза. Вы поймете, что такое радость, счастье. А чтобы так осчастливить царского сына, чтобы его радость сравнялась с радостью бедняка, ему надо подарить полмира. Да и не умеет, наверное, сын царя радоваться. Не зря же Наполеон, завоевавший столько стран, признался, что в его жизни не было даже шести счастливых дней. А нищий счастлив, если у него есть, чем питаться каждый день...
И от духовной жизни наше счастье зависит. Те, кто находился рядом с Кутбудином, видели его каждый день, не знали, как и чем он живет, о чем он думает, пока он не попал в больницу. И никто не видел ни Гасана, ни ребенка, ни одеяла, окропленного кровью. Никто не замечал состояния, в котором Кутбудин находился.
Мы не говорим о времени, когда Кутбудин лежал в больнице, но надо упомянуть о найденном у него странном письме. Вот оно: "Да снизойдет на тебя милость Аллаха, мой старший брат Кутбудин! С низко опущенной головой, на коленях я, Гасан, прошу у тебя прощения. Ведь я знаю, сколько тебе пришлось претерпеть из-за меня, сколько открытых ран я оставил на твоем сердце. Нельзя за добро платить злом. Вот почему я пишу тебе это письмо.
Едва ли ты сам понимаешь, сколько добра ты мне сделал, как мне легче стало жить после знакомства с тобой. Спасибо тебе! Еще раз прошу простить меня за зло, причиненное тебе мною. Гасан".
Кому бы ни показывали письмо, все говорили, что это почерк самого Кутбудина.
Тетрадь. Рядом со мной не было ни матери, ни отца, ни сестры. Я решил пойти домой, чтобы успокоиться. Будь они дома, меня бы в такое время никуда не пустили. Вечерело... Хотя меня и выписали из больницы, за мной все время следят, буквально ходят по пятам. День был пасмурный, шел холодный дождь, под ногами хлюпала грязь. Но я холода не ощущал: по всему телу, очень легкому, разливалось тепло; особенно хорошо было ногам, как будто опущенным в теплую воду. Я шел, держась поближе к стенам, чтобы машины не забрызгали меня грязью.
От родителей до моего дома рукой подать. И сейчас дома горел свет. Наверное, отец часто приходил сюда, чтобы зажигать свет. Ведь в освещенный дом воры не залезут, подумают, что там люди. Ворота оказались закрытыми. Я посмотрел по сторонам. Проходившие мимо люди с удивлением оглядывались на меня. Если бы они не смотрели, я бы перелез через забор. Но каждый останавливался и оглядывался на меня. Так как уже стемнело, некоторые даже подходили поближе, чтобы рассмотреть меня получше. Мне это не понравилось, и я побежал. Бежал я вдоль улицы, потом свернул направо, и тогда до самой многолюдной улицы осталось совсем немного. Но я не хотел попасть туда. Не зная, что предпринять, тяжело дыша, я стоял посредине улицы. Парень и девушка, проходившие мимо, вдруг изумленно уставились на меня. Я опять бросился бежать, теперь уже не разбирая улиц, не зная, куда бегу. Ногам стало еще теплее, как будто я их опускал во что-то теплое, и я не чувствовал усталости. Вдруг я обнаружил, что стою возле очень знакомого мне дома. Но не мог вспомнить, чей он, не думал, зачем звоню и что я скажу. Калитка была маленькая, деревянная. Не могу сказать, какого она была цвета, но при прикосновении рукой чувствовалось, что краска отходит. Мне открыла девушка, которую я видел несколько раз. Увидев меня, она замерла, прикрыв рот рукой, потом вдруг испуганно закричала и убежала. На ней был халат без рукавов из тонкой ткани зеленого цвета. Я вспомнил, что видел такой же халат на Написат. Крику девушки я не придал особого значения, решив, что она убежала от холода. Я вошел во двор и остановился перед дверью в коридор. Да, этот дом я и вправду хорошо знал. Я дернул дверь на себя, она не открылась. Дернул сильнее, она открылась с треском: отлетел крючок с внутренней стороны. Входя, я почувствовал мороз, как холодильнике. Но не потому я остановился в дверях: остановило меня большое зеркало у входа. Я не узнал себя в зеркале. Подошел поближе: на меня смотрел молодой человек одного со мной роста, с большими глазами и с перекошенным ртом. Одет он был в одну только майку, на плече виднелась полоска крови, наверное, где-то поранил. Он был без обуви, в одних носках, испачканных в грязи, слезающих с ног. Брюки тоже были в грязи. Я вспомнил, как люди смотрели на меня, и что моим ногам было тепло. И мне стало неудобно. Я хотел убежать отсюда, но не успел, взгляд мой упал на старушку, которая выходила из боковых дверей.
- Кто ты? Что тебе нужно, сынок?- спросила старушка беззубым ртом.
- Не выгоняйте меня! - попросил я. Не знаю, как получилось, я не собирался об этом просить.
- Заходи, сынок, - старушка посторонилась, пропуская меня вперед.
- Не впускай, мама, не впускай его! - упрашивала молодая девушка, прячась за ее спиной.
У девушки было очень знакомое лицо, но я не мог вспомнить кто она такая.
Мне некуда было идти без одежды, грязному, в одних носках. Я надеялся, что девушка меня вспомнит, если бы не ее лицо...

От себя. Записи прерываются. Подчеркнув последнюю строчку прямой линией, Кутбудин заново начинает рассказ о старушке, о том, как он попал в этот дом. Но теперь рассказ полностью отличается от приведенного выше. Вот что он пишет.

Тетрадь. Старушку я узнал с первого взгляда. Я ее встречал каждый раз, когда ходил к Гасану. Девушка исчезла, наверное, спряталась. Но старушку я помню. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Она меня узнала, о чем говорила ее улыбка.
- Я не знала, что ты и сегодня вечером пойдешь к Гасану. Иначе бы ты меня здесь не встретил...
Я ее не понял, но переспрашивать не решался и молчал. Не жалею о том, что не говорил с нею. Если бы я что-нибудь сказал, она, может... Она продолжала:
- Я знаю, что ты боишься Гасана... Ты еще ничего не понимаешь. И ты еще не видел жизни. Если постараться показать ее людям такой, какая она есть, им это не понравится. Но одно я тебе все же скажу...
Она замолчала, пристально посмотрела мне в глаза и вновь заговорила:
- Гасан уничтожит тебя своей слабостью.
У старухи были очень молодые глаза...

От себя. Сам не знаю, какому рассказу верить, первому или второму. Я искал этот дом, старушку и девушку. Нашел деревянные ворота, похожие на описанные, в том доме жили старуха и ее разведенная молодая дочь. Но они не имели никакого представления о Кутбудине и о том, что с ним случилось.
И еще. После рассказа о встрече со старушкой Кутбудин прямо на середине тетрадного листа нарисовал птицу. Она без глаз. Есть крылья, хвост, клюв, а глаз нет.

Тетрадь. Только потом я задумался над словами старушки: "Я не знала, что ты и сегодня вечером идешь к Гасану... Иначе бы ты меня здесь не встретил...". Теперь только понял! Я не мог попасть к Гасану, пока эта женщина не увидела меня, минуя ее. Еще она сказала: "Гасан уничтожит тебя своей слабостью..." Сила никогда не подчиняется слабости. Чтобы доказать это, я и ходил к Гасану. Но я боюсь, что мое одеяло опять испачкается в крови, что ко мне придет ребенок. После каждой встречи с этой женщиной меня посещают разные видения. Среди родственников распространился слух, что я одержим шайтанами. Окружающие все рождены для того, чтобы вредить мне. Девушка, которая приходила в тот вечер, когда от меня ушла жена, тоже была подослана старухой. Я это понял сразу, когда увидел их рядом. Все говорят, что с тех пор, как мы с Написат развелись, шайтаны завладели моей душой. Они скрывают от меня, где находится Написат. Принимают меня за дурака! Никто не верит, что ко мне домой приходил ребенок. Но я им это докажу! Я задушу ребенка и брошу перед ними. Пусть тогда попробуют не поверить. Каждый раз, когда я избиваю Гасана, ко мне приходит ребенок. Каждый раз, когда иду к Гасану, меня видит старушка. Это от нее все зависит! Но теперь я обману ее, пойду к Гасану так, чтобы она не видела. Она мне сказала, что если я обижу Гасана, то от этого мне станет хорошо, от этого будет польза, но в конце концов, превратится во вред. Она сказала, что, так как Гасан слабый и больной человек, то ему ничего плохого невозможно сделать, и что, я этого тоже не смогу. Смогу! Слабость - она и есть слабость, и она всегда в проигрыше.

От себя. Хотя страница и не исписана до конца, Кутбудин продолжает рассказ с новой страницы. И почерк чуть другой, видимо, старался писать красиво.

Тетрадь. Приоткрыв дверь в комнату Гасана, я почувствовал запах сырости. Не задумавшись над этим, хотел сразу наброситься на него, однако замешкался: одеяло было в крови. "Почему нельзя победить свою слабость, почему я боюсь крови?" Под одеялом ясно вырисовывалось человеческое тело, но ни ног, ни головы не было видно. Я нарочно, направляясь сюда, надел сапоги, и теперь у меня есть возможность сделать с Гасаном все, что захочу. Но что-то меня удерживало. Но я не думал возвращаться просто так. Рассчитав так, чтобы попасть ему в лицо, я занес ногу, и что есть силы, ударил. Его лица, укрытого одеялом, я не видел, но заметил, что от удара оно повернулось к стене. Гасан не шевельнулся. Я встал на топчан и сверху вниз, как змее, нанес еще удар. Не помню, издал ли он какой-нибудь звук. Мне в голову пришла мысль, что одеяло смягчает удары. Так, чтобы не испачкать руку в крови, я отбросил одеяло. Гасана не было, под одеялом не было никого. Я замер. От страха бросил одеяло обратно на свое место, и оно легло так, как будто под ним кто-то лежит. Сверху я положил руку, теперь мне было все равно, испачкаюсь я или нет. Под одеялом был человек, был! Моя рука чувствовала его! Опять отбросил одеяло - никого не оказалось.
Я попятился, помня, что за спиной - открытая дверь. И так отступал до тех пор, пока не наступил на что-то непонятное, но живое. Почувствовав его, надавил сильнее. Потом увидел, что это ребенок, тот самый, заросший волосами. Я обрадовался. И совершенно не испытывал страха. Сразу пришло решение убить ребенка и, увидев веревку, понял, какой смертью он должен умереть. Хотя для меня разницы не было, какой смерти его предать. Но убить надо. Я взял веревку, сделал петлю и повесил ребенка. Не спешил. Помню, как я все время улыбался, а после того, как выпустил ребенка, захотелось помыть руки. Но сердце не успокоилось, смерть ребенка не насытила меня. Хотел сделать с ним еще что-нибудь. Сначала подумал выколоть ему глаза, но потом решил снять с него кожу. Еще я желал проверить, умею я делать подобное или нет. Такое чувство одолевает детей, когда они разбивают игрушку, чтобы изучить ее внутренности. Тело мое как будто стало невесомым.
Чтобы исполнить замысел, сначала надо было вынуть ребенка из петли. Но мне было лень развязывать узел. Вот если потянуть ребенка за ноги, у него или оторвется голова, или оборвется веревка. Я ухватился за его ноги и повис. Может быть, они были мокрые, руки у меня скользили. Я потянул сильнее, ребенок упал на меня и опрокинул меня на пол. Он был жив: набросившись на меня, подобно дикой кошке, он начал меня душить. И я понял, что мне не вырваться, что победить мертвого ребенка невозможно. Я очень испугался...
... Проснулся я в мокрой постели в доме отца. Вскочил и побежал к Гасану. Я точно знал: все, что я только что видел во сне, там повторится. Перед тем как увидеть и окровавленное одеяло, и ребенка, они посещают меня во сне. Ну, погодите! Вы меня еще не знаете! Ласковые, вечно улыбающиеся люди довели меня... до этого, сделали столько зла. Если вы даже шайтаны, погодите же!
Погодите же! Нет никакой разницы между шайтанами и ангелами. И те, и другие обманывают. И мне зло делают не шайтаны, а ангелы. Это они меня не любят, они утверждают, что сила - в добре. Сейчас я пойду к Гасану, а потом, когда вернусь, всем расскажу, всем объявлю, что в этом мире с силой ничего нельзя поделать, что смысл жизни - в силе. Когда вернусь, я объявлю, что добро не может побеждать.
От себя. Он не вернулся. Он повесился в маленьком домике во дворе, где его и обнаружили. Это даже не домик, а что-то смахивающее на курятник. Там должны были поставить печь, когда Кутбудин проведет в дом газ и сделает отопление. Но для одной печи помещение оказалось слишком большим. И оттуда Кутбудин на этот раз не вышел... Чтобы лучше понять записи в тетради, я много расспрашивал людей, которые первыми обнаружили его. Они рассказали следующее.
На бетонный пол помещения было брошено одеяло. Мать Кутбудина сказала, что оно вынесено из дома. Точнее, одеяло было не брошено, а аккуратно, как молитвенный коврик, разостлано на полу. За дверьми (сам проверял, они скрипят) нашли мокрую тряпку, посредине перехваченную веревкой.
Я нашел и Написат. Как я уже говорил, это маленькая и хрупкая женщина, такая, что так и хочется все время вести ее за руку. Но она оказалась умной, глубокой, в разговоре обдумывала каждое свое слово. Написат родила сына и совсем недавно вернулась из роддома. Я удивился тому, что сына она назвала Кутбудином. Жена лучше знает мужа, чем родители сына, ибо он похож на них и им трудно объективно оценивать своего ребенка. Вот почему я надеялся узнать у Написат что-нибудь новое о Кутбудине.
- Написат, что ты скажешь обо всем этом, о случишився, о тетради?..
- Не знаю, что сказать... Я только знаю, что всю свою жизнь буду вымаливать прощение у духа Кутбудина... Не знаю, в чем и когда это произошло, но и я виновата, - она посмотрела на меня и улыбнулась, будто прося прощения.
- Между тем, что он написал, и тем, что было в жизни, имеется связь?
- Имеется.
Уверенность, с какой Написат ответила, опять удивила меня, и она этого заметила. Немного подумав, наверное, решалась, она вышла и принесла ворох одежды. Это были не платья, а халаты. И среди них один дешевенький, сшитый из тонкой ткани зеленого цвета. По моей спине пробежали мурашки.
- Что с тобой?- спросила Написат.
- Ничего. Спасибо, я пойду...
Написат улыбнулась:
- Одну минутку, я ведь главного еще не сказала... Знаешь, почему все это случилось?
Я не мог вымолвить ни слова: испугался. Сжимая в руках зеленый халат, Написат сказала:
- Люди не любили Кутбудина... Шайтаны не ошибаются...





________________________________________________________________


Читайте также: 

Газимагомед Галбацов. Рассказы (Часть первая)




Возврат к списку