Владимир Зелинский: «Народ -РЕБЕНОК, или Евангелие от «МАЛЫХ СИХ»»

«В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает»
(Мф.18,1-4).


    Царство Небесное — основная весть Спасителя, цель, исток, распахнутая тайна Его проповеди. Возвещение Царства в Его устах звучало как мессианское обетование о владычестве Божием в конкретной истории здесь и теперь, так в обновленном, еще не узнанном времени, которое стоит близко и таится где-то рядом, стучится в наши двери, подзывает, ждет на пороге. Оно спешит к нам во Христе, живущем сегодня и грядущем завтра, но ошеломляющее соседство с Ним уже сейчас проступает яснее всего в том, что всегда, изначально, бытийно Христово. Царство, как и детство, которое обращено к нему – уже близ есть, при дверях. Мы когда-то вышли из него или еще не вошли, не получили вида на жительства в нем, потому что слишком нагружены скопившимся в нас временем взрослым, тяжелым, дебелым, в сущности, где-то нам изначально чуждым. Царство Небесное подобно забытому детству, оно – всегда на дальней обочине, оно меньше зерна горчичного, оно внутрь вас есть, но семена его — всего различимее в тех, кто способен умалиться до такого зерна. Оно — как в сегодняшних детях, окружающих нас, так и в тех, которыми мы некогда были. Потому что детское есть и царственное, умалившееся — Христово, и в эту тайну, открытую Им и в Нем сокрытую, Иисус призывает нас вернуться.

   Вернуться — значит умалиться, но и — принять дитя. Что стоит за глаголом принять? Иисус говорил не на нашем многозначном европейском языке и не на каком-то символическом, эзотерическом и сверхсакральном. В Его речи была библейская плотность, телесность, конкретность, ибо «Слово плоть бысть» в том числе и в клетках, мускулах и дыхании арамейских слов. Не следует ли принять дитя как святую плоть, едва вышедшую из Его рук, как Божию «доброту» творения, которая обращена к нам, на своем языке говорит нам о том, что «хорошо весьма»? «Дитя» следует приютить в своем доме, в сердце, во взрослом нашем «я». Принять дитя, значит стать пристанищем Слова, пришедшего анонимно в ребенке и нуждающегося в матери. Матерью, как и Телом Слова, мистически становится Церковь.

В Церкви мы обретаем Христа в молитве и Евхаристии, как и в тайне собственной личности, корень которой — в ее незримом начале. Жизнь в Церкви — это долгий путь к себе. “Вернись к себе самому, — говорит бл. Августин, — ибо, заблудившись, ты стал себе чужд. Вернись в свое сердце». «Стань тем, кто ты есть», — вторит Отцам митр. Каллистос Уэр. А кто ты есть, допрашиваем мы себя? Кто есть каждый из нас по своей сотворенной сути? Не в том ли суть восточного пути, чтобы увидеть свое истинное, неискаженное миром «я», узнать его в Боге, а затем очистить от «я» чужого, снедаемого заботой, того, в котором сегодня живем, принимая его за единственное наше жилище? Чтобы говорить об исконном нашем «я», нужно осознать, что оно было когда-то создано, вошло в мир Словом, через которое все начало быть. Бог сказал о нас: «сотворим» и каждому из нас сказал: «будь». Он даровал нам лишь Ему ведомое, вечное имя, которое, — как сказано у пророка Исайи, — не истребится (Ис. 56,5). «Ты создал нас для себя, — говорит бл. Августин в начале «Исповеди», — и мятется сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Да, сердце то и дело подымает мятеж внутри самого себя, потому что опьянено собой, но с собой сегодняшним ему тесно как в клетке и хочется на Божий простор. А сердцу ребенка, пока он еще мал, просторно там, где его существо было от начала – в Его руках (Руки твои сотворили меня и устроили меня… Пс.118,73), в полноте Его дарового, неистраченного, царственного присутствия. Слова Псалма, которые мы вспомнили, произносятся в каждом из малых сих еще до того, как он научается говорить.

Они выговариваются изумлением.

Господь творит нас и отпускает в мир, и мы входим вратами удивленного благодарения, еще не способного себя осознать. Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу… (Пс.8:3). Младенец хвалит не по-взрослому, удивляется не так, словно видит то, что не встречал раньше, но воспринимая бытие как целое, оставаясь в единстве с ним. Он изумляется тому, что воспринимает, впитывает органами чувств, но не пронизывает, не замораживает стихийное удивление рефлексией о нем. Принять дитя значит ответить его благодарению, удивиться чуду творящей воли Божией, дабы мы «из величия и красоты тварей собирали подобающее понятие о Сотворившем нас», — как говорит св. Василий Великий (Беседы на Шестоднев). Изумление значит из ума исхождение, отстранение от сложившегося в «уме», от устоявшегося, отвердевшего в нас образа падшего привычного мира. Изумление — приношение себя в дар открывающемуся предмету, соучастие в «вещах Божиих». Когда душа в человеке только просыпается, она нащупывает в себе затаенное «ты» вещей и вступает с ними в беседу как одно творение откликается другому.

Сотворившее нас Слово Божие обнаруживает себя в общении.

Которое Ты сотворил и устроил (см. Пс.138).

При творении Бог был узнаваем повсюду, во всех делах рук Его, о которых вещает твердь и исповедует все, что живет на земле. Ребенок еще не вышел из того первоначального замысла Божия, в котором все твари собраны воедино в их обращенности к Творцу. «Быть как дети» значит стать тем, кто вы суть, тем, кем вы некогда были и до сих пор в каком-то доразумном, дословесном бытии, начале, корне, плане, проекте, зерне остаетесь. Будь тем, кто ты есть (и это «есть» относится не столько к настоящему, сколько к непреходящему времени), каким был до того, как грех с его законом вражды и мир с его обособленностью не затянули тебя в сети, не вторглись в твое «я», не овладели им полностью, до того, как существо, созданное для Царства, не отдалось здешнему смертному времени.

Потому и говорит Господь: если не обратитесь… Жизнь во Христе есть, помимо прочего, возвращение к тому истоку, откуда все начало быть. Она есть причастие замыслу Божию о всякой человеческой жизни.

Обратиться – значит еще и обернуться, повернуть назад. Мы оборачиваемся на оклик. Однако настоящее обращение происходит тогда, когда мы «припоминаем» (при всей условности, даже и невозможности такого «воспоминания») себя в Царстве, когда мы находим его в нашей тварности, которая создана и наполнена (если она не подавлена и не опустошена нами) живущей в нас любовью Творца. Любовь вызвала нас к жизни до того, как мы обзавелись сегодняшним нашим гордым, громоздким я, вытеснившим подлинное, которое «сквозит и тайно светит» только через дитя. Там, где Христос и назначил нам встречу.

В его малости и свободе от привнесенных человеческих имен заключено особое имя Слова Божия, которое выговаривается как весть о творении. Все приходит в мир через Слово, через произнесенные, именованные Им сущности вещей. В начале всякого человека – Слово, повелевшеее ему вочеловечиться.

Обратиться в дитя — значит найти в себе печать или метафизическую память промысла о нем. Не сокрыты от Тебя были кости мои, когда я созидаем был втайне, — говорит Давид (Пс.138), словно шепчет восхищенно на ухо Богу и в сердце нам. «Запечатленность» взгляда Божия вдруг иногда — когда мы стряхиваем слепоту — проступает в глазах новорожденного. Она ищет ответного взгляда, настроенного благодарением. Благодарность — глубочайший корень веры, вера же есть обретение себя перед Богом. Она пробуждает потребность в очищении перед Ним.

Семя Слова Божия, согласно святоотеческой, традиции заброшено во всякую человеческую мудрость и всякую жизнь. Он наполняется ведением Христовым, вбирает его в себя, дышит им, сохраняет его в растущем своем естестве. Зародыш мой видели очи Твои… Дивно для меня ведение Твое (Пс.138). Бог устами Псалмопевца открывает нам секрет Своей работы. Он извещает нас о том, как замысел Его осуществляется в глубине утробы, о том, как ведение Его облекается костями, Промысел наполняется днями жизни, в котором свернуто будущее самого зародыша, его взросление, его обращение, затем будущее его потомков. Ведение Бога не оставляет его ни на миг. И если некогда оно физически, плотью, костями, жилами вошло в нас, неужели оно бесследно исчезнет, когда не будет ни плоти, ни костей, ни жил?

Христос открывает нам Отца и через божественное материнство. «Рахамим – означает божественное милосердие и является эмфатическим множественным числом от рехем (матка); живой Бог «чувствует» свои творения, как женщина «чувствует» своего ребенка всей плотской полнотой своего существа» (Оливье Клеман, Отблески света).

Младенец таит и несет в себе язык, на котором Бог являет невидимую славу Свою и говорит с нами. Можно выразиться и смелее: ребенок и есть явление словес Его, обращенный к человеку язык Его славы и Его любви, сквозящей сквозь лица и вещи. Однако азбукой такого языка нам еще предстоит овладеть. Если ты не можешь верить текстам, обрядам, догмам, встречам, посылаемым тебе знакам, попробуй довериться явлению словес или делам рук Его — в тебе самом, в твоей сотворенности. Пребывая во младенчестве мы не можем осознать свое устроение Его руками. Оно хранится в нас и вдруг озаряет память.

«Вы — письмо Христово», — обращается ап. Павел к Церкви Божией, уместившейся в Коринфе. Но и любой малыш — письмо, отправленное Христом церкви, уместившейся в семье. Чтобы такое письмо прочитать, нужно стать такой церковью, овладеть языком, на котором оно написано. Наука «письмен Христовых» существует прежде всего для родителей, как вольных, но чаще невольных, соработников Бога. Творец воспользовался их объятием, чтобы создать Своего ребенка. По его чертам можно угадать облик Отца, ибо всякое явление человека есть дело Отца, действующего в Сыне.

Наше детство, в сущности, не измеряется годами. Нельзя сказать: вчера оно кончилось, выбежало на улицу и пропало. Оно, по сути, еще и не начиналось по-настоящему. Когда мы осознаем его, окружаем, настигаем мыслью, его уже нет. Оно скрылось незаметно, расточилось по каплям. Кто не собирает со Мной, тот расточает, говорит Иисус. Детство кончается, когда наше я становится сознательным и утверждает себя в — я! И наполняет себя доверху себя эпитетами, обидами, убеждениями, удовольствиями, помыслами желаний. У него вырастает опухоль я-центризма, он наполняется падшим миром, хочет, даже не подозревая о том, быть как боги.

Святость, в сущности, это исполнение того, что дано всем от начала и сумело победить в себе змиево как боги. Если не будете как дети… — сказано вовсе не детям, но именно тем, кто ими перестал быть. Возвращение к ребенку в себе — путь грешника, бросившего вызов своей падшести и готовящегося вступить в тот Народ Божий, который избрал Бог. С этим народом Бог заключает Завет через родителей, созидает его в утробе матерей. И каждый взрослый призывается стать тем, кем был некогда, узнать себя в личном Завете Божием с ним, вспомнить о себе, созидаемом втайне, и сделать тайное явным в земном своем существовании.

Когда примем дитя в себе, узнаем в других,
сами станем как дети.


Фрагменты первой главы книги » Ребёнок на пороге Царства» любезно подобранные автором — о. Владимиром Зелинский по просьбе группы «PORTAL21»


Материал публикуется в рамках посыла «Мир, открытый для Детства»